Дагги-тиц
Шрифт:
— Борь, а «Морскую тайну» писателя Розенфельда ты читал? Про японский подводный крейсер?
— Ага! Мне Атос давал…
— И мне… «А человек, который смеется»?
— Конечно! А ты читал «Собаку Баскервиллей»?
— Само собой! Мне наша соседка, Галчуха давала. Она, когда сама читала ночью, чуть матрас не намочила со страху…
— Так и сказала?
— Ну… я понял. По выражению лица…
— Лодь, попроси у нее «Собаку» для меня! Я начинал да не успел, Монька отобрал, вернул своему другу…
— Попрошу, конечно…
— Давай, зайдем
Борькин дом на Герцена был на полпути от школы к Андреевскому дому. И Борька часто завал: «Зайдем, перекусим…»
Перекусить Борька ох как любил. Вроде бы, не голодный, дома хватало всякой еды, а все равно, если гуляли по улицам, Лодька то и дело слышал: «Айда пожуем чего-нибудь»… «У меня трешка есть, пойдем проедим»… «Давай заглянем в буфет у Пожарки» (то есть рядом с пожарным депо)… И ведь если бы тянуло его на какие-то особые лакомства, а то был готов он лопать всё: и пирожки с горохом, купленные на уличном лотке, и сухую картофельную ватрушку из киоска у рынка…
Это «пойдем, проедим» порой Лодьку выводило из себя. Зачем тратить деньги для набивания желудка, когда на свете столько необходимых вещей: диафильмы, батарейки и лампочки для самодельного фонарика, марки для коллекции, переводные картинки с кораблями! Да и про запас неплохо иметь деньжат: вдруг завтра новое кино или хорошая книжка в магазине! Но Борька рассуждал иначе: всякое там «завтра» — дело неизвестное, а полный желудок — радость уже сейчас.
Впрочем, жадиной Борька вовсе не был. Тот же пирожок с горохом готов был разломать пополам, а данную взаймы мелочь никогда не просил назад. И если было у него что-то такое, чем он мог поделиться — всегда пожалуйста, даже и просить не надо!
Был, например, такой смешной случай (еще когда учились в пятом). Перед праздником 8 марта (как и перед всякими другими в те времена) в хлебных магазинах продавали муку. (Говорили тогда: «Будут давать…») Очередь надо было занимать часов с шести утра, иначе фиг что достанется. Но мама Лодьку пожалела, не стала будить, ушла на работу, а он дрыхнул до девяти, потому что накануне читал до ночи «Всадника без головы», выпрошенного на два дня у Валерки Сидоркина (а учились пятиклассники тогда во вторую смену). Подвывая от угрызений совести, Лодька вылетел из кровати, не стал даже завтракать и помчался на улицу Герцена, где позади «ихнего» дома был кирпичный пристрой с магазинчиком.
В родных местах и стены (и даже заборы) помогают, и Лодька надеялся проникнуть к прилавку в обман очереди, «на протырку».
Очередь была — в кошмарном сне такую не увидишь! Тянулась через огороженный горбылями магазинный дворик аж на улицу Дзержинского. Но Лодька умело просочился почти к самым дверям. И здесь он увидел стиснутого между двух рослых бабок Тольку Синего.
Толька порой бывал вреден, однако никогда не терял понятия «выручай своих». Бабки сперва казались неприступными, но Синий скандально доказал им, что «давным-давно занимал очередь на этого пацана, а он просто убегал к себе домой, потому что очень сделалось надо».
— Чё,
Бабки изругали их обоих но выпихивать из очереди не стали.
Счастливый Лодька, прижимая к телогрейке трехкилограммовый бумажный куль, выбрался из магазина и начал глотать пахнувший талым снегом воздух — от голода кружилась голова. Недолго и свалиться. Но был спасительный выход: заскочить к Борьке (это рядом) и попросить какую-нибудь кормежку.
Борька был дома. Ему-то за мукой стоять не приходилось, этого добра хватало в кухонном ларе. Софья Моисеевна работала в макаронном цехе, так что запасы в доме не переводились.
Пока Лодька поглощал холодную котлету и жареную картошку, Борька скептически разглядывал поставленный на подоконник пакет с мукой.
— Тощий какой…
— Такая норма, три кило на рыло…
— Какие тут три кило! Полкило явно не досыпали паразиты, видно на глаз! Ну-ка обожди… — Борька открыл дощатый сундук, там плотно стояли такие же бумажные пакеты, только более тугие. Он вытащил один, шмякнул на половицы, рядом поставил пакет Лодьки. Раскрутил верхний край упаковки того и другого и ладонями, будто ковшиком, начал пересыпать муку из своего кулька а Лодькин.
— Ты чего! Обалдел? Не надо!..
— А ништяк. У мамочки не убудет, — деловито сопел Борька. А вам с тетей Таней каждая горсточка на пользу…
Борька был так искренен в своем неуклюжем стремлении сделать доброе дело, что Лодька перестал спорить… А мама вечером раскупорила бумажный куль, чтобы пересыпать содержимое в банки, и удивлялась:
— Что за странное явление! Сверху мука высшего сорта, а ниже — обыкновенная…
Чтобы отвести подозрения от себя и от Борьки, Лодька возвел поклеп на работниц прилавка:
— Небось, продавщицы химичили…
— Но какой же смысл? Ведь на кульке-то самый честный штамп: «Второй сорт»…
Лодька с глупым лицом поднял плечи к ушам…
А назавтра он рассказал Борьке про мамино удивление. Борька хихикал. Не над «тетей Таней», а над собственной бестолковостью: не сообразил, балда, что надо было проверить сорт муки…
Если вспоминать всех друзей, надо сказать и о Вите Быховском.
Витька в Лодькиной жизни появился неожиданно и на короткий срок. В шестом классе, в сентябре. Приехал из Омска с отцом-офицером. Место за партой рядом с Лодькой тогда пустовало, и Евдокия Валерьевна посадила новичка рядом с Глущенко.
Для самого Лодьки навсегда осталась непонятной причина их стремительно разгоревшейся симпатии. Был Витька удивительно доверчивый и ясный такой пацан. Среди Лодькиных одноклассников — как тонкий пушистый белоцвет среди чертополоха. Через неделю они уже все знали друг про друга. Рассказали даже про своих отцов. Лодька узнал, что Витькин папа еще до войны «загремел» в северные лагеря из нескольких неосторожных слов. Правда, ему повезло: когда началась война, заключенному Быховскому разрешили отправиться на фронт и там он не только уцелел, но и дослужился до офицерского чина.