Д'Арманьяки
Шрифт:
– Замолчите, слышите вы, все замолчите. Имейте уважение если не к графу Арманьяку, который в жизни не сделал ничего плохого, так хотя бы к сыну, потерявшему отца.
Филипп стоял на помосте, в крови собственного отца, и весь его облик пылал гневом и яростью. Он смотрел прямо в толпу. И люди, поражённые необыкновенной смелостью и непредсказуемым поведением мальчика, невольно один за одним замолкали. Дождавшись, когда наступит полная тишина, Филипп повернулся к палачу и с твёрдостью, поразившей свидетелей этой сцены, бросил:
– Я
Герцог Бургундский встал, собираясь подать сигнал к казни, но был остановлен графиней Арманьяк. Несчастная женщина бросилась к ногам герцога Бургундского.
– Пощадите моего сына, пощадите, – умоляла женщина. – Великодушный герцог, пощадите его!
Герцог Бургундский поднял за плечи графиню Арманьяк, которую тут же увели подальше от него. При этом графиня не переставала молить о помощи.
Герцог Бургундский выждал короткое время, а потом громко заговорил:
– Жители Парижа, я не хочу стать детоубийцей. Поэтому я согласен пощадить последнего из Арманьяков, хотя он собственноручно убил пятерых бургундцев.
При этих словах Гилберт де Лануа обменялся беспокойными взглядами с Кабошем, который более всех предвкушал смерть Филиппа, потому что узнал его.
– Если этот мальчик поклянётся мне в верности, я пощажу его, – закончил герцог Бургундский, совершенно довольный собой.
– Клятву! Клятву! – раздался нестройный хор голосов. Филипп видел горестное лицо матери и слышал её слова:
– Клянись Филипп, клянись!
Филипп поднял правую руку. Всё вокруг него мгновенно затихло. Люди с нетерпением ждали, когда он заговорит. Филипп не заставил себя долго ждать.
– Клянусь, – громко и отчётливо произнёс Филипп, – клянусь вам, герцог Бургундский, если вы помилуете меня. – Филипп сделал паузу, глядя на довольную улыбку герцога Бургундского, – клянусь, где бы вы ни были, где бы ни прятались, я настигну вас и убью, не дав времени на покаяние, – голос Филиппа взлетел высоко:
– Гордость и Честь! Слава и Доблесть! Бесстрашие и Отвага! Вот девиз Арманьяка!
– А теперь делайте то, что должны, мэтр, – Филипп встал на колени и положил голову на плаху. Потрясённые зрители не верили происходящему. Столько мужества было в Филиппе, что все вокруг просто растерялись. Все, за исключением герцога Бургундского, который с перекошенным лицом взмахнул белым платком, к великой радости Лануа и Кабоша.
– Филипп, мой мальчик, Филипп… – рыдающую графиню оттащили от помоста.
Время шло, но палач почему-то медлил. Он не подходил к осуждённому. Видя медлительность палача, герцог Бургундский снова взмахнул белым платком, подавая сигнал к началу казни. И тогда Париж увидел нечто, неподдающееся никакому воображению. Палач выпустил из рук топор. Потом медленно снял с головы маску, скрывающую его лицо, и опустившись на колени, протянул руки в сторону короля, произнеся всего одно слово:
– Милости!
– Слава Капелюшу! – кричала она.
– Слава Парижскому палачу!
– Приказываю казнить Арманьяка, – заорал во всё горло герцог Бургундский.
– Замолчите, кузен! – раздался спокойный голос короля Франции, – он не к вам обращается!
Никто не ожидал этих слов, и менее всего герцог Бургундский. Король встал:
– По закону славного города Парижа палач единожды за всю свою жизнь имеет право просить помилования для осуждённого на смерть. И никто, даже король Франции, не вправе отказать ему. Палач воспользовался своим правом, мы же воспользуемся своим. Поднимитесь с колен, граф Арманьяк, де Фацензак, де Родез, герцог де Немур – отныне вы свободны.
– Да здравствует король! – толпа восторженно приветствовала слова короля, ибо нет для парижанина ничего дороже законов города. По этой причине слова короля нашли глубокий отклик в сердцах у парижан. В этот миг Арманьяки перестали быть врагами парижан, впрочем, они ими никогда и не были.
Герцог Бургундский мрачно поглядывал на короля, который унизил его прилюдно. Такого герцог Бургундский никому не прощал.
Филипп протянул руку палачу, спасшему ему жизнь, который с необычайным благоговением пожал протянутую руку, словно это была рука короля или принца крови, впрочем, знатностью граф Арманьяк едва ли уступал принцам крови. Все зрители наблюдали, как посреди помоста с плахой мальчик пожимал руку палача и все услышали слова, которые он произнёс:
– Я прощаю вас за смерть моего отца. А за то, что вы дали возможность отомстить за него, я буду благодарен вам всю свою жизнь, – и уже спускаясь с помоста, Филипп добавил: – Я вернусь за телами моего отца и Монтегю.
Едва Филипп сошёл с помоста, как сразу же попал в объятия своей матери, которая беспрестанно целовала его, а затем, взяв за руку, потащила его за собой.
Насколько проводы одного из Арманьяков отличались от встречи. Многие добродушные матроны, да и некоторые почтенные горожане прослезились, увидев мать с сыном вместе. Грустно вздыхая, они приговаривали:
– Досталось беднягам, настрадались мать и сын. Но слава господу, теперь для них мученья закончились. Многие думали таким образом на площади Пилори. Многие, но только не палач Капелюш, не до конца осознавший для себя, почему он так поступил. Он спас жизнь мальчика, но погубил собственную. Не могло быть и речи о дальнейшем пребывании в роли палача. К тому же он подверг свою жизнь опасности, потому что родственники казнённых им людей наверняка видели его лицо и могли отомстить. Палач прервал свои невесёлые размышления. Он заметил то, что укрылось от всех остальных. Гилберт де Лануа вёл молчаливый диалог с неким толстяком, в котором палач сразу признал главу гильдии парижских мясников – Кабоша.