Цвингер
Шрифт:
Только уселись, официантка перебросилась с другой:
— …пыхатый, навороченный, та и каже — тебе экскурсию на квадроцикле возьму, а я страхаюся экстрима…
Странно звучит хохляцкий воляпюк под крахмальной наколкой и над хрустальными подсалфеточницами. Прически у обеих по образцу Тимошенко. И как они на таких котурнах могут жарить омлеты и не падать в свои сковородки. Видимо, Сумская область. Эти, конечно, понимают по-русски. Ну и что? Очень нужны омлетчицам Викины секреты!
Вика видит с еканием селезенки, как, вытащив из сумки, хрупкая Зофка протягивает ему папку с увядшими завязками.
Знакомый
Сидел в окопе и видел: вода накапливалась в окопе. Лужа на дне. Мне приходилось сидеть в окопной луже на перевернутой каске. Из прохладной дремоты меня вытряхнул приказ взять двух солдат и отправиться в лес на разведку.
Провалился в болото с автоматом. Потом в окопе, под капающим брезентом, я разобрал автомат при свете сальной свечи и вычистил его мокрыми пальцами.
Наступающий день показал себя только к трем часам ночи…
— Да что вы мне тут суете! — завопил Виктор не своим голосом. — Это еще что за издевательство! Это же мог написать только немец! И манера не дедова, и откуда у пехотинца каска и автомат! У них хорошо если трехлинейки Мосина имелись! И это только по фрицевским понятиям светало в три часа, потому что немецкие войска использовали и на советской территории берлинское время! А у русских в три часа не светало! Это пишет не советский боец!
Болгары затихли, обескураженные.
— Но это вашего деда. Вы сами видите почерк.
Вика видит и рисунки, на каждой странице, скетчи, чертежи, наброски. Та самая рука, которая в детстве ему перед сном набрасывала на блокнотных листочках царя, церемониймейстера и царевну-циркачку или Мыша Обнаглевшего и травмированную наглым мышом кошечку Калерию.
— Выходит, ваш дед в нацистских войсках служил?
Коченея от ужаса, Вика кинулся читать дальше. Но и дальше дед изъяснялся как заправский солдат рейха, несомненный солдат рейха.
Первый раз стрелял — осечки не было, пулеметная очередь, но солдаты не падали. А, оказывается, я давил на спуск, но стрелял слишком высоко. Я опустил ствол пониже. Через несколько часов… было объявлено, что мы получим поддержку с воздуха, и был отдан приказ разложить опознавательные полотнища. Сухопутные войска всегда носили с собой эти полотнища, чтобы указывать свое местоположение для немецкой авиации.
— Ну вот видите, «для немецкой авиации»! Значит, ваш дедушка точно у гитлеровцев в армии был! Это подтверждает, что он, наверно, за наци частично сражался. Ничего удивительного. Он провел в оккупации два с половиной года, знаем из биографии?
— Что! Это вам ничего удивительного! Что это вы мне сюда приперли? Черт знает что! Провокация какая-то…
Вика пролистывает страницы дальше, но чем дальше — тем хуже, хуже и хуже…
Эти полотнища представляли собой куски ткани оранжевого цвета площадью около квадратного метра, с изображением свастики.
Бог ты мой господи.
Прострелили правый карман кителя — это открытие заставило меня оцепенеть, потому что в этом кармане у меня были две маленькие ручные гранаты, которые мы называли «яйцами»… Танки наступают — переезжают через полевой перевязочный пункт, где пленные раненые
— Нет, такое мне не надо, этому деду ищите где-нибудь в Ганновере внучека. Ну а это еще что?
В тот день опять было 396 евреев, я и вечером был в возбуждении, хотя старался не стрелять слишком много…
Не умещается в сознании. Виктор трет глаза. Розыгрышем все это не может быть — почерк-то деда. Сейчас у меня взорвется голова. Дай посижу и отдышусь. В конце концов, купить и уничтожить весь архив — это вполне реальный выход из положения.
Вот если б сердце не пыталось разбить изнутри грудную клетку. Пусть бы они поговорили о чем-нибудь, спрошу их что-нибудь, сам буду дышать носом, дышать медленно.
— Ну, ясно. Расскажите, пожалуйста, откуда к вам попал этот архив?
Болгарская стрекоза так тесно обвивала ногами в шпильках ножки венского стула, что напоминала уже скорее спрута, чем стрекозу. Русский у нее был понятный, хотя уродливый.
— В Болгарии побывал ваш дед Жалусский в поездке с театром. По весне семьдесят третьего года.
…Лера в восьмидесятом, когда Вика приехал перед Олимпиадой, рассказывала, как провожала с киевского вокзала деда в берете и плаще с футбольными пуговицами. Это была единственная поездка Семена за границу за все послевоенное время. Никогда никуда не пускали. Получив разрешение в Болгарию, он немного расстроился, поскольку, по театральному поверью, кого в Прагу первый раз пускают, тому ездить и ездить. А тут, назло, началось не с Праги, а с Болгарии. Семену было невдомек, что с поездками или без поездок — ему вчистую отпущено только несколько месяцев.
Лера размещала в купе жареную курицу и литровые стеклянные банки, где слоями были уложены блинчики. Бутылка коньяку, соль в бумажке, картошка отварная в мундире, коробочка сардин.
А на перроне разыгрывалась парная реприза Плетнёва, всеобщего любимца, с другим всеобщим любимцем — первым актером театра. Из-за которого театр постоянно попадал в пикантные положения. То он и впрямь чудачил, а то его несправедливо обвиняли в смертных грехах. А он то давал вдруг подпольные концерты в Ижевске, или — здрасте! — песни его передавали по «Немецкой волне».
Чтоб их всех все-таки выпустили, заступился официальным письмом важный партийный начальник, Александр Николаевич Яковлев. Вообще без святых заступников по тем временам не могло состояться ни спектаклей, ни гастролей. Даже и в Болгарию театр ехал исключительно по личному приглашению дочери Тодора Живкова. В общем, неприятностей театру от артиста-барда выходило немало. Зато и популярности сколько!
А тут, повстречавшись с Плетнёвым, он так пошел сыпать остротами, что труппа буквально по перрону каталась. Странно было видеть его без гитары, как кентавра без копыт. Плетнёв эффектно откланялся, комедианты поехали, но в Болгарии все тот же главный герой, певец, с катушек слетел и всех подвел. И коллективу сказали — о Париже забудьте.