Цвингер
Шрифт:
— Нет, лучше в Орте. На Святой горе. Там хотя бы не скучно ждать.
— На какой, на Лысой? Куда обычно ты летаешь на помеле?
— При чем тут Лысая. Называется Святая гора в Орте. Но она только называется Святая. А там не дьявольщина и не святость, там в основном партизанщина. В Орте было самое знаменитое Сопротивление в Пьемонте в последнюю мировую. Мы туда ездили на выступления ветеранов бригады Франки. Вот кто партизанить умел. Немцев лупили, приговоренных к казни спасали. Похитили дочку немецкого консула. Какие номера откалывали! Если
— Да зачем нам учиться у кого-то. Мы и без них умеем все, что требуется нам с тобою. Надо только практиковаться. Начнем скорее. Иди сюда.
Стоял июль, по-украински липень. Липы цвели в близком к «Космосу» ботаническом гартене. Округа гудела от пчел. Антония вызнала от посольских знакомых, что в пригороде, полулегально, в каком-то ангаре по утрам торговали крестьяне дарами полей (продажа продовольствия с рук и вообще была запрещена, а в Олимпиаду-то!). Добралась туда на метро и приехала гордая, волоча корзинку красной и белой черешни. Попросила насыпать пополам. Да еще купила в магазине почти без очереди камамбер и черный хлеб. Какой французский (нормандский) обед получился для Викиного ублажения! Обещала на будущий день сочинить и капрезе из помидоров, сулугуни и кинзы. На этот раз уже в честь Италии.
Тонкие длинные руки, кисти в царапинах — бездомных котов к ветеринару опять таскала. Не хотела верить, что ветеринар их принимает, чтобы за деньги перепродавать в лаборатории для опытов. Ногти у Тоши не загибались внутрь, а вместо этого росли вперед и вверх, как пальцы у Сахара в пьесе Метерлинка. Отламывай и ешь.
— Как! Ты опять с этим сахаром? Если хочешь знать, сахарный дед, это мой настоящий классовый враг. Нечего ухмыляться. Нет, ну мне правда неприятно, Виктор. Ты бы лучше спросил о другом моем деде. Вот тот — настоящий народный экземпляр. Без попыток примазаться к буржуазии. Я им горжусь. Он крестьяном был. Сеял панику!
— Что сеял?
— Панику. Ну, panico. Не знаю, как у вас.
Прочесали технический словарь, благо у Виктора он для глоссариев лежал прямо в номере. Час от часу не легче — эксплуатируемый дед культивировал чумизу. Setaria italica subsp. Italica.
— Италика моя. Паника моя. Чумичка родная. Не верю я в твоих дурацких дедушек. Ты просто произошла из моего ребра. А я из твоего. Мы первые люди на земле.
— А про своих дедушек расскажи.
— Про одного я ничего не знаю. Я и отца не знаю.
— Что, вообще не знаешь? Как звали, знаешь?
— Да нет, знала только мама, а мама погибла в семьдесят третьем. А про дедика, маминого папу, ну… Однажды он кончил клеить макет декорации, позвал меня показать, хотел пообъяснять, как что устроено — консоли, лопатки, падуги, — а я вошел и по близорукости сразу на макет с размаху ступил. Так вот, он даже не орал на меня.
— Как ты, наверно, любил своего дедушку.
— Действительно. Не говори. Он доводил меня
— Чем?
— Сказками. Он сказки сочинял для меня каждый вечер. Но это я могу только по-русски. Так вот. Про заклятие Поган-девы. Или про выпь. Как выпь жила на болоте. Вот выпь хохочет на болоте, вот та-а-к!!! Хэх!!!
— Что, рехнулся? Виктор? Ты спятил? У меня пощупай, как сердце бьется. Ты меня застраховал! Сейчас дежурная застучит.
— Пощупать, где там у тебя сердце бьется, я даже очень могу…
— Ну не надо. Щекотно. Ну дежурная застучит. Лучше рассказывай, но не делай так больше.
— А что рассказывать. Выпь живет на болоте, а у нее в гнезде лежит камень златоискр. И за камнем, за камнем собирается в поход страшный граф Пузына Глазына…
— Пузына, это ты. Вот, вот и вот.
— Это не пузына, это мускулы. А ты глазына. Вот, вот и вот. А знаешь, что я думаю?
— А ты разве думаешь сейчас? По-моему, ты чем-то другим занят.
— Но я при этом думаю. Что хорошо бы вообще никогда из этой кровати не вылезать. Мы уже третий день в ней, или который? А у меня инструктаж. Надо бы показаться, а то убьют обязательно.
— Да и мне за бобинами съездить. У тебя тут только Джимми Хендрикс запиленный. А у меня есть такой здешний Высоцкий, знаешь его?
— Мама ставила, и тут мне кто-то из ребят ставил. Он блатной. Про блатных. Да ну его. Мои друзья предпочитают Галича.
— Ничего ты не понял в Высоцком. Я тебе его поставлю, привезу. Тогда поймешь, какой классный. Привезу еще Дженис Джоплин, Боба Дилана и последнего Де Грегори, «Аличе», ты в курсе?
— Да нет, в каком я курсе! Отстал от жизни. Я уже год живу как та выпь на болоте. Но не жалуюсь, потому что именно здесь водится моя любимая выпиха. Не запоминай, по-моему, нет такого слова. Встанем, я проверю по словарю.
— Встанем — так вставай. Когда я вернусь вечером, ты будешь уйденный?
— М-м… уйденный. Знаешь что, полиглоточка, давай я лучше сейчас к тебе перейду на твой итальянский.
Вика охнул и мотнул головой. Кто-то рядом шарахнулся. Это шарахнулась Люба, приступившая было уже к современной фазе одиссеи. Кажется, про Николая. Ну, Николай — это тот еще принц-консорт. Виктор слышал одну его фразу, к Любе обращенную. Услышал случайно, на смеси румынского с украинским, подняв в квартире Нати трубку параллельного телефона:
— Гляди, попадешься ты мне, как я выпивши, не знаю я, что я с тобой сделаю.
Голос удавленника. Дьявольская злоба стискивала этому типу горло.
У Николая, говорит Люба, транспортный бизнес.
Это означает, Виктору объяснять не надо, систему контрабандных перевозок всякого добра — соленых огурцов, незаконных иммигрантов, наркотиков, оружия, гречневой крупы. На продажу у метро «Молино Дорино». Там украинский, так называемый «русский» базар. Украинский, русский, кто в Италии различает их? Только лингвисты умеют распознавать по выговору.