Цвингер
Шрифт:
Когда приехала в семью Динара, ей дали в руки сапу и пустили в поле кукурузы. А Динар все спит, а по вечерам ходит пить с ребятами. С базара в ресторан. Купил ворованный «КамАЗ». Полгода они с друзьями его перебирали, но первый рейс в Москву — гаишники сразу заловили, разглядели на моторе сбитые номера. Полгода «КамАЗ» стоял на штрафплощадке. Полгода Динар требовал с Любы денег дать откупного, чтобы машину вернули.
Люба опять въезжает в предыдущую тему, про баб в длинных юбках, те же самые бабы сейчас в Милане, юбки у них уже не длинные, так задирать, наверно, стало нетрудно.
— Так вы встречаете украинских соседок тут, в Милане?
— Встречаю! Ха! Да тут с нашей деревни, с Динаровой, которая возле Черновцов, наверно, все женщины в Милане! В деревне одни мужики с детьми пооставались. И меня пилил Динар день
…Вика, покачиваясь на сиденье, скользил глазами по мелким фабрикам с гладко уложенными подле кованых оград поддонами и бочонками, по ровным тисам с елями, по рядам аккуратно высаженного бука. Ладненькие фабрички! Австрийский след. Ломбардия хранит отпечаток благоустройства, проведенного Марией-Терезией. То же описано у Стендаля. В его миланских блокнотах прямо в текст врисованы чертежи канализации. Ordnung muss sein. Это Виктор думал в рифму к слушаемой повести. Дело в том, что краски, которыми расписывала Люба дорогу на работу в Италию, напоминали военные угоны в неметчину, из архивных свидетельств: «Утром проснулись, а деревня оцеплена немецкими карателями с собаками… Население согнали на площадь, молодежь в одну сторону, стариков с детьми в другую, молодых гонят на железнодорожную станцию — в товарные вагоны — в Германию. В дороге кормили плохо, 200 гр хлеба и 1/2 литра супа в день. Привезли в Восточную Пруссию, привели на биржу — там меня купил бауэр за 18 марок».
Послушать Любу — были такие же условия транспортировки. Куда там — хуже! Жутче! Ввозят этих женщин из экс-советских республик в европейские страны какими угодно способами. Подпольно. В двойных багажниках «дукато». В чемоданах с проверченными дырками. Отбирают деньги и украшения и отправляют продавать себя — но только, рассказывает Люба, «меня никто не купил, пришлось мне самой покупать себе работу».
— Нас было три женщины постарше, кому за тридцать. И две молодые по восемнадцать лет под дровами. Такая шла фура дров, в середине выдолблено, дышали в щелку. И нам пришлось просидеть на корточках в темноте восемь суток с половиной. Мы заплатили по тысяче триста долларов каждая за эту перевозку двум мужчинам. Когда стоянки были, то некоторых женщин вмертвую вынимали, вытаскивали, те в отключке, мужчины раскачивали и прямо кидали на мягкие кочки в лесу, качали за руки и ноги. Я как увидела, испугалась! А оказалось, что нам еще везло. Я знала одних других двух женщин, они уже вернулись, второй раз ехали, так рассказывали — ну вы сидели в дровах, вам разве плохо? А нас, говорят, переправляли через границу в моторе…
— В моторе невозможно…
— А в ямке, рядом с мотором грузовика огромного, деревянную стеночку вставили, расширили немного под капотом пространство, так у одной такие ожоги на ногах образовались, ожоги такие, что шрамы на всю жизнь, а не кричала она потому, что сомлела сразу.
У Любы, комфортно путешествовавшей в дыре в дровах, были таблетки от кашля в сумке, их всем давала. Некоторых от недостатка воздуха от кашля рвало, а так все лежали тихо, чтоб не заслышали таможенники. Лежала Люба и слышала, то у одной, то у другой икота, сердечный приступ — сами синие, подбородок заострен, кожа голубая.
— Ну, еще приходилось защищать от шоферюг этих двух молоденьких. Мы их одних никуда не пускали. Те вообще могли изувечить, кому пожалуешься? У нас у всех, как посадка в фуру, мобилы поотбирали. И с домом запретили говорить. Вещей такусенький кулек, пара сменных трусов, и все. Но я им только батарею отдала. Им надо было, чтоб никто не мог звонить, ну я же и не могла звонить без батареи. Но мобильник я им не дала, сказала, телефон мне не на что будет купить, когда приеду. И мобильник остался у меня. Родные, семья не знали две недели, что со мной, жива ли. Кто из женщин отдал им мобильники, тем эти мужчины и не вернули мобильники в Италии.
Все страдают в дороге очень. Еле живые выходят в Италии. Кроме тех, которые нечестно едут.
— Нечестно в каком это смысле? — вяло отреагировал Виктор.
— Ну нечестно. Не понимаешь ты разве, что ль. Умеют они с нечестной силой. Договориться умеют. Вот ко мне тоже приходил договариваться, так я выгнала.
— Это как же, извините, не понимаю.
— Ну там парень молодой был, юркливый такой, глядел искоса. А когда я заснула, пришел договариваться.
— Бабки?
— Ну, по-итальянски noci.
— Это орехи грецкие?
— Ну да. А на польской все навыворот: туда бабки нельзя. Это они, понятно, денег хотели. В общем, тогда меня вернули, ну, я и поехала, на вокзале в хранении оставила, домой пошла сама ночью, пришла в семь утра, а Динар там с конатой в постели лежит. Вот какая у меня коната была…
— Это cognata?
— Жена брата мужнего. Меня картошку копать отсылал, сам с конатой в доме. В Воронежскую область на буряки, сам с конатой в доме. Мне же нечестный-то не помогал от всех неприятностей, как некоторым. А та женщина, что договаривалась, как таможенники зашли, наши все слышали, она тихо шепоточком говорила: Гриня, выйди! Вот этот-то ей Гриня-то выходил, нечистая сила то есть, и помогал с таможней договариваться. Ну, ты понял, кто Гриня-то? Ну ты понял теперь, нечестно работала, в паре работала!
…В общем, Виктор слушал дальше, с гринями или без гринь, эти женщины как-то додержались до леса в окрестностях Больцано. Там им дали денька три на поправку, а когда они смогли самостоятельно стоять и ходить, то обобранных, без вещей, выкинули из автобуса в Милане у Центрального вокзала.
— Как я приехала, только с моей деревни семьдесят шесть женщин стояло у Стационе Чентрале без работы. В первый день подошли к нам, спросили: вам негде спать? Добрые люди помогли, повели на стройку в заброшенные бараки около Ромоло. Билетов на метро не было, не на что купить, пешком шли. Это пять километров через Милан. А потом лучше еще повезло, мужчина подошел — а в возрасте мужчина, пожилой. Оказался приличным. Повел в типографию, тоже заброшенная, но пряменько у вокзала. А в бараках только доски, но мы на следующий день матрацы поподбирали на улице из мусора. Простыни нам давали в церквах. Питаться можно в каритасе, но не каждый день, они запоминают. Если в полицию забирали, это даже неплохо. Из полиции давали сухой паек, когда выпускали. И предписание, чтоб покинуть Италию в двадцать четыре часа. Предписаний этих у меня собралось двадцать девять. Но мне скоро удалось разжиться деньгами. Мне мужчины знакомые подарили. И купила себе первую работу…
Любу ввезли в начале лета. Мертвый сезон. В жару повышается старческая смертность, спрос на сиделок был вялый. Медсестры, учительницы, поварихи, бухгалтеры выстаивали на Центральном вокзале с рассвета до заката, ожидая предложений от итальянцев-нанимателей. Да их и сейчас несколько сотен там. В теплое время года моются в фонтанчиках, стригут друг друга на скамейках, выбирают друг у друга вшей.
Все это на виду у бегущих на поезда подтянутых менеджеров, шопингующих красоток, разноязыких туристов.
…Да, сказал себе Виктор, я в ту сторону обычно глаз не обращаю, проходя мимо привокзальной площади. Слышу гудение русской речи, украинской мовы, суржика. И тороплюсь выдуть этот гул из ушей, обогнуть, через минуту забыть, где прошел и что слышал… Женщины эти идут на тяжкий ручной труд в общем-то на любых условиях. Семьи на Украине кормить. А бывает, не кормить и не спасать от костлявой руки голода, а слать деньги на бетон и цемент, на керамогранит для парадного дома. Оставляют двухлетних детей. Нет еще статистики по выросшему без матерей потомству.