Цвингер

Костюкович Елена

— Виктор, они тебя пытали? Тот, хрипливый, бил меня. Тебя тоже били? Сбрили усы? Как ты справился во Франкфурте без ростера?

У Бэра внутреннее кровотечение. Видимо, столь обильное, что он слабеет на глазах. Переливают кровь и плазму, но он слабеет-слабеет. Даже термометр, захваченный в пальцы вместо карандаша, почти не пляшет и не вибрирует. Видимо, пальцами Бэр шевелить еле может. Обе кисти рук забинтованы. Бэр выговаривает слова с каждой минутой все тише. Тем не менее очень хочет и с Викой говорить, и с Мирей.

В палате устанавливается тишина. Окно от пеночки-шаловливицы как

можно тщательнее закрывают и стараются уловить каждый Бэров хрип.

— Что-то разрушилось. Меня допускают уйти. Врач почему-то, после того как меня зашили, старалась докричаться по-английски. Она говорила медленно. Потому что я иностранец. Она объясняла, что придут забирать меня, я должен не уходить. Я должен остаться. Я должен бороться за то, чтобы остаться. И я должен сказать себе, что у меня есть какая-то сверхзадача, какие-то очень важные дела, которые надо сделать, что мне не время уйти, потому что я в долгу перед кем-то и перед чем-то. Я догадался, что она дает мне совет — не зная меня, она говорила правду, потому что я в долгу перед всеми вами и, пока не поговорю, не могу уйти. Поэтому приступаю. Зиман. Недообсудили одно дело. Ко мне подкатился по телефону, через Сергея московского, один издатель русский, деляга. Мы с ним уже имели дела.

— Кобяев?

— Кобяев. Ябедничал, что вы неконструктивно с ним разговаривали. Что его доверитель Хомнюк собирается нас озолотить, а особенно — наших клиентов. А вы-де «тормозите». Я сказал — разберусь. Так как был как раз в Москве, разузнал о Хомнюке. Хомнюк купил архив Лотмана и не знает, что с ним делать. Купил и архив этого вашего певца, крикуна. И посмертную маску. С маски он сделал поролоновую копию и снимает фильм-блокбастер с живым мертвецом. Еще Кобяев намекал, что они хотели бы у вас приобрести фальшивую «Правду» и «Красную звезду». Откуда узнали о вашей роли в этой истории?

— Ну, точно не от меня, а от своих шпионов.

— Хотят, чтоб вы им организовали на «Правду» права. Планируют сделать факсимильное издание, наштамповать триста копий и раздарить приятелям. К пятнадцатилетию распада страны. Ну и Эстония, и Оболенского архив, конечно.

— Почему-то мне не хочется ему ничего продавать.

— Вот и я думаю, не продавайте. Пошлите подальше. Пусть из всего на свете, что этот Хомнюк накупил, хоть что-нибудь ему не дастся. Хомнюк, бурбон и хам, съест гриб.

— Он, Бэр, был в одной шайке с теми, кто продырявил вам горло.

— Кстати, вам теперь рулить агентством. Выкупайте, если хочется, дедовы рукописи.

— У меня они уже на руках, как получилось — потом расскажу.

— «Потома» не будет. Покажите материалы, интересно же.

— Бэр, у меня с собой их нет. Мне очень стыдно, нечего показать.

— Ладно, это не беда, — отзывается Бэр беспечно. — Я оттуда прочту. С высоты. Оттуда же все на свете открывается враз. Вот и будет чтение на первое время.

Трубка в горле зафонила и засвистела. Бэр с гримасой выровнял ее.

— Слава богу, ухожу, не оставив недоделанной работы. Аккуратно все устроил, хоть и не надеялся так лихо помереть. У меня нет ни одной бумажки, кроме паспорта. Скажите архивщикам! Если только найдут скрученный свиток в сосуде. Тот, бабы-польки. Ничего другого нет. Все, что вы можете почитать, — в чемодане. Я это лично вам, Зиман, из Москвы приволок.

— Я уже видел.

— Что вы видели?

— Повесть Плетнёва. «Тайны московского

двора».

— Это не все. Эта повесть и другие листы лежали в боковом кармане. Работа украинской Конторы. Видать, их зачем-то на ходу мне подметнули в Москве, когда узнали, что я о Плетнёве материал собираю. Кто-то шустро сориентировался. Нет, я про другое. Я вам привез пять бутылочек нафтизина и часть Левкасовой картотеки. Картонки в чемодане, в глубине. Надо его открыть…

— Часть Левкасовой картотеки! Ничего себе! Этого я не видел. Я смотрел только во внешнем кармане. Внутрь не лез. Все же это же ваш… Только, Бэр, я должен сказать… ничего вам не подметывали в Москве. Это я сунул. Просто напутал. Бумаги во внешний карман. Во Франкфурте. Но, погодите, Бэр. Так все-таки расскажите, как ваш саквояж оказался в чулане, вы под лодкой, и оба, и вы и чемодан, — на пляже в Версилии. Только не говорите, что вы выбрали этот пляжный шалаш для хорошего празднования Суккот.

…Как его занесло сюда, они смогли восстановить по бульканью Бэра, перемежаемому приходами врачей, проверками капельниц, какими-то живительными уколами, после которых он заметно взбадривался и тут же скисал.

Началось все с того, что Бэр, как знает уже Виктор, позвонил Левкасу. Жена Левкаса мужа не позвала. А как услышала, что Бэр, не исключено, вот-вот улетит не то в Германию, не то в Италию, пригласила встретиться с ней на городской квартире, сказав, что «сам» болеет на даче. Вместо кладбища Бэр с церемонии двинул туда. В час был там. Прошел через три слоя охранников, некоторые с автоматами. Поставив на стол чай и драже, Вивиана сказала Бэру: «Левкас сейчас болен и, думаю, уже никогда не вернется в эту квартиру. У него началось отторжение пересаженной печени, осложнение на сердце, и дни его, честно говоря, сочтены».

— Она сказала это без всякой эмоции, без огорчения. До чего же суха и черства эта англичанка. Или просто не любит мужа?

— Вероятно, не уважает. И многие в этом отношении солидарны с ней.

— У вас есть сотрудники в Италии, — продолжала Вивиана. — Я сейчас в положении, когда должна срочно действовать и прибегать к помощи посредников. Я хорошо плачу за это. И вам тоже будет от этого интерес, Бэр. Левкас… Левкаса скоро не станет. А у меня кончается аренда дачи, которую мы получили с января пятьдесят восьмого на сорок девять лет с правом возобновления. Но никто мне ничего здесь в две тысячи седьмом году не возобновит. Нас и сейчас припугивают. Дача кому-то понадобилась. Для начала они сожгли наши гаражи. Но перед поджогом кто-то выкатил коллекционные автомобили. Я даже догадываюсь, кому могла понравиться мужнина коллекция.

Левкас, сказала мадам, не понимает, что обречен. Он думает, что он по-прежнему всесилен. А дачу рассчитывает выкупить. Для этого решил продать имущество за границей. Она же, Вивиана, имеет противоположные планы. Заграничные активы станут для нее основными. Левкас владеет в Италии собственностью. У него курортное заведение, которое должно приносить твердый доход. Неплохой пляж, шестьдесят восемь метров берега, восемьдесят две кабины, восемьдесят зонтиков, двадцать палаток, бар-ресторан и паркинг. Там сейчас всем заправляет Николай, уполномоченный румын. Но со следующего года Вивиана сама туда переедет и наведет собственные порядки. Левкасу остается жить не больше месяца.