Цвингер
Шрифт:
— А по правде сказать, мало кто знает, случалось, во время боя полсостава не стреляло. Ведь не знаешь, в кого попадешь, — задумчиво продолжила за Глецером Федора. — Тоже и если возьмут в плен — лучше на себе иметь нестреляное. Конечно, не в моем собственном случае. На истребителях как не стрелять.
— Она летчица, летала с Коккинаки, — откомментировал Виктор в камеру.
— Штрафные батальоны в компьютере есть? — не унимался Глецер.
— Кстати, о чем вот хочу сказать, — перебила Глецера Федора, — знаете, что идею штрафного батальона Сталин перенял у Гитлера вместе со словом «штраф»?
— Как не знать! А Гитлер сколько всего у Сталина скопировал! Комиссаров в ротах! В каждое отделение в вермахте… Поглядели
— При чем тут западные армии. Армия демократической страны не может драться с таким ожесточением, как армия диктатора, — сказал оператор. — Еще я ходил и смотрел реконструкции в реале.
— В чем?
— Ну, уже не в компьютере. На поле. Инсценированные сражения. Выедут на поле и стреляют.
— На потешных играх не пострелять! Дурацкое дело нехитрое.
— Потешные были при Петре.
— На петровских потешных войнах стреляли по-настоящему и рубили друг друга истово. Нет, теперь, насколько знаю я, стреляют не по-всамделишному. Они, фишка в другом, воскрешают антураж. Добровольно прутся в мерзлые сугробы, — рассказывал оператор.
— Я вчера обедал с одним денежным мешком, — сказал Виктор. — Любит риск, однако чтобы риск был в комплекте с комфортом. Всего за пару миллионов долларов дотопал по снегу на Южный полюс, а над ним низко плыл в воздухе вертолет с коньяком «Мартель».
— Миллионы! А и за игры настоящие, поучаствовать, знаете, сколько платить надо? — продолжал оператор. Видно, не на шутку захвачен этим материалом. — По миллиону рублей. Это на доллары получается тридцать тыщ.
— И тоже вертолет с коньяком?
— Ну, вертолеты тоже задействованы, само собой. Для съемки сверху. Потом они монтируют фильмы. Меня звали оператором, платят будь здоров.
— Вот интересно, в ходе игрушечной войны схлопотать неигрушечную плюху по жопе от какого-нибудь злобного психа. Викингом одетого, в сбруе.
— Думаю, случается. Эти игры теперь заняли место дворовых разборок. До кровянки. Только у них не викинги. У них преимущественно эсэсовцы. Или, скажем, казачьи сотни.
Виктор на минуту оклемывается. Совершенно ясно, что происходит. На пленку пишут пьяное старческое словоблудие. Болтовню оператора. Когда ж хоть слово о Лёдике? Глецер явно перебрал и на спокойные рассказы теперь негоден. Он годен только вскрикивать, поднимая пиво: «Да будет он вечно в нашей памяти, омэйн!»
Вика заводит глаза вверх и вправо, сосредоточивается, и… о! Вдруг Лёдик, как живой, как на снившейся телепередаче, выходит к нему из загашника мыслей. И не один, а с Жалусским.
— Я хочу сказать о кино… Эта парочка, Плетнёв и Жалусский, хоть Плетнёв был важный классик, любила устраивать розыгрыши. Очень много и с удовольствием дурачились и хохмили. Сняли, у меня есть, любительское пародийное кино «Роман и Ева». Это капустник. Смеялись над официозом Союза писателей. Прилепливались к веселой жизни киношников. Торчали в Одессе на съемках фильма «Поезд в далекий август»…
— Где Иосиф Бродский играл первого секретаря горкома Одессы Наума Гуревича в средних и длинных планах, а с крупных планов его потом срезали, поскольку он предатель Родины, на крупных планах пересняли другого актера, — вставила режиссерша. — Мы когда Бродского в документальном фильме в Венеции снимали, он нам об этом во всех подробностях рассказал.
— Да, на съемках Лёдик с Бродским подружились. Когда Лёдик стал тоже отщепенцем, он хотел с Бродским повстречаться, но не успел.
— Ты знаешь, Витя, хоть Лёдик не очень интересно писал в парижский период, но стоит тебе все же взглянуть, мы сохранили одну его вещицу в отрывках. Он
— То есть у вас лежит неопубликованная повесть Плетнёва?
— «Повесть московского двора». Текст без конца. Если я правильно помню. Давно это было.
— Для меня это важно. Мне для реконструкции… То есть я не имел в виду реконов… Для реконструкции плетнёвского метатекста. Это нас интересует. Давайте мы вам позвоним по телефону. Вам позвонит наша сотрудница Мирей Робье. Хотя… Ну, в общем, даже если позвонит не Мирей, мы все равно позвоним. Оформим, конечно, конфиденциальность и условия публикации.
— Да я не знаю, зачем возиться с формальностями. Ну не интересуют «Немецкую волну» эти старые обрывки. Я тебе вытащу, Виктор, и просто отдам. Проблема только, что документы упакованы. Даня говорил, сейчас как раз все перевозят в Бонн. Я скажу Дане, чтоб он в Бонне поискал вам эту папку Плетнёва. Даня будет у вас на ярмарке. У него встречи в стендах и на «Мемориале». Даня каждый год бывает во Франкфурте и для «Волны» делает выставочный репортаж и в виде статьи, и в виде записи на радио.
— А я нашла, — радостно вытаскивает что-то Федора. — Захватила, чтобы вас порадовать, осталось от Лёдика. Вроде не издано. Ты это тоже не знаешь, Олег. Это стишок Евтушенко в честь Плетнёва. Думаю, не публиковался. Написан в начале семидесятых прямо перед Лёдикиным выездом из Союза, когда у Лёдика уже возникли серьезные сложности. Особисты посадили Лёдика в самолет и отправили в Киев. Я сама еще жила тогда в Москве. Все происходило у Лили на квартире. Лиля была одна, ее муж как раз снимал фильм о Распутине. Тот фильм, который, вы знаете, положили потом на полку. И Лиля срочно меня вызвонила, чтоб ей не в одиночку с оперативниками говорить. Я позвонила немецким корреспондентам. Под корреспондентов появился вдруг и Евтушенко. Оказался в центре внимания, прочел стих, и вот с тех пор у меня сохраняется этот листик, как ни удивительно.
— Лёдика, выходит, не только в Европу из СССР выдворяли, но даже и внутри Союза, в Киев из Москвы.
— Любили они это занятие, «выдворять». И слово какое ублюдочное использовали!
— Да. Это особистам и посвящено. Видите название? «Посвящается первым читателям этих стихов при перлюстрации».
Вика развернул сложенный вчетверо лист, прыгающая машинопись:
Каким вниманьем Ка Гэ Бэ Вы одарованы в судьбе! Читатели такие Так любят вас, что создают На Украине вам уют И ни за что вам не дают Покинуть город Киев. Вам эмиграция в Москву Нелегкой стала наяву — Настолько вас кохают Там, где великий Днепр течет, А улетите — в самолет Обратно вас пихают. Чуть вы исчезнете в ночи — О вас рыдают стукачи С привязанностью детской. Письменник милый! Это честь, Когда такой писатель есть У нас в стране советской. Но как Украйна ни нежна, Любви дистанция нужна, Поэтому с любовью Вас приглашаю прилететь И славу Киева воспеть В окопах Подмосковья.