Цвингер

Костюкович Елена

Олигарх был человек тщедушный. Чувствовалось: его метаболизм таков, что в его желудке нервно перегорает любая высококалорийная снедь, и сколько б он ни ел, наесть положенный по статусу трехступенчатый затылок он так и не спроможется. Глаза были прыткие, но вечно уставленные на что-то далекое, вне собеседникова лица. На столе лежало два поблескивающих золотом сотовых телефона. Руки в дивном английском шевиоте, холеные и с маникюром, но и с псориазом, подпрыгивали и метались, как птицы. Мяли и теребили сброшюрованный буклет… Как! Буклет — это омнибусовский каталог! Свежий, только что сделанный!

— А откуда этот

каталог у вас? — спросил Виктор у Кобяева. — Мы его еще не распространяли, не могу понять…

— Как же не распространяли! Вы не скромничайте. Распространяете, и очень ловко. Господин Хомнюк во «Франкфуртере» на полчаса оставил свой журнал, а когда я пришел его забрать, вижу — вы уже ловко засунули к нам в журнальчик этот ваш новый каталог. Мы посмотрели и действительно нашли там интересные для нас наводки.

…Да, я его оставил в холле вечером вчера, думал Вика. Что же это их заинтересовало в нем? Странно как происходит движение идей…

Салат из водорослей. Черная треска. За столом богач Хомнюк держал себя не то чтобы ахти. Чем дальше, тем пуще: требовал от японки соль («Боже тебя избави, Викочка, в хорошо посещаемом месте просить соль, это только нувориши и хамы делают», — уроки Ульриха… Как вообще приходит в голову сыпать соль на сашими!). Сам себе подливал вино — тоже не по политесу. Красное вино заказал к суши, дорогущее. Бог ему судья. Какие с Хомнюка взятки. Заправляет на шее салфетку за отворот блейзера. Господи, Ульрих на моем месте, сказал себе Вика, уже бы умер. Ульрих, повязывавший в лагере на шею полотенце женевским узлом…

Проскрипел в ушах поучающий голос отчима: «Салфетку в ресторане, Вика, на ланче кладут перегнутой. Естественно, от себя. А целиком разворачивают на коленях только вечером. Помни — не расстилай во время ланча. Понимаю, что за шиворот салфетку тебе не придет в голову затыкать. Но и как ты стелешь ее, имеет значение. Глянув на колени соседа, понимаешь, где он рос. Наука о скрытом языке тела. Нас инструктировали в Интерполе. Порой и жизнь и смерть решаются деталью. Салфетка широко развернута на ланче — пусть даже и симпатичный человек обедает с тобой, но явно не из детства он вынес свое европейское воспитание!»

Ульрих, Ульрих. Знал бы он, что приводилось мне обедывать и с известными русскими писателями, которые в ресторане снимают обувь под столом и шевелят на свободе пальцами…

Не вру! И все же спасибо. Знать правила — надо, да. Замечательную шпаргалку для социального скрининга подарил ты мне, старый Зиман, на всю жизнь.

Не прошу соль, не режу ножом салат, знаю, что вино должен подливать официант, и продуманно обращаюсь с салфетками.

…О, Антония — до чего она ненавидела свое детство с деликатным воспитанием. Вике припомнились ее рассказы, как она зимовала в Сардинии у деда. В стерильной столовой, в белой-белой квартире при белом-белом сахарном заводе. Печатные инструкции («Энциклопедия для девушек») времен молодости матери: как складывать одежду. Как сидеть в поезде. Как повязывать фуляр. Как обращаться к бабушке. Как здороваться с привратником. Темы для разговоров с мальчиками. А за столом от нее требовали есть спагетти с путтанеска-соусом на льняной скатерти в шелковых перчатках и без единого, естественно, пятнышка.

Что ж, хоть Антония потом всю свою молодость и продовольствовалась принципиально одними гамбургерами, но при необходимости могла бы отобедать в Букингемском дворце.

Не удивительно, что потом случился осатанелый прыжок в коммуну, в групповой

быт, в групповой секс, в преодоление брезгливости, в самый бурный и суматошный в Италии университет — падуанский. Прыжок в борьбу, и в риск, и в красный террор, и в бригады, и в подполье, и как еще там можно называть все, что Антония единым или двойным резким махом за какие-то там год-два наворотила. А потом последний сердце рвущий прыжок, или улет, в никуда и в никогда. Тошенька, мисюсь, где ты?

Тошенька, ты не доехала тогда в Орту, правда?

Что у меня никак Орта из головы не идет?

Хомнюк над гребешками под кунжутным соусом перечисляет любимые забавы с набитым ртом, сбивчиво, по нескольку раз повторяя начала фраз.

Недавно он пополнил свою коллекцию автомобилей тремя ценными, среди которых «бентли» пятидесятого года… Еще недавно прошел пешком на полюс по следам Амундсена…

— На который?

— Амундсен вообще-то на Южный, на какой же…

— Амундсен ходил на оба.

— Да? Не знал. Ну, на Южный взял тур. Пешком сходил…

— Это стоило два миллиона евро, — вставил Кобяев.

— Пешком сходил, с сопровождением вертолета, идешь, он наверху висит…

— Ну а какие дальнейшие планы? Военный туризм? Прогулки на подводных лодках, турне по ракетным базам, прицельное бомбометание по мишеням заказчика?

Вика, что-то ты разрезвился не в меру, попридержи прыть.

Виктор на какую-то секунду отключился, а потом вдруг обратил внимание: сменился звук, и не клокотанье похвальбы теперь бухтит в глотке собеседника, а вдруг послышался жалостный писк бедности. Хомнюка что-то ввергло в воспоминания.

— Знаете, там ведь ничего не было тогда у нас в Харькове. А в Москве, в институте, еще был молод, и ступни еще росли, а на обувь денег не было, вот и приходилось поджимать пальцы. Получил на всю жизнь косолапие. Мы выживали в общежитии только на то, что из дому присылали. Варенье, сушености всякие.

Глянь, а сейчас ведь рот у него не набит. И все равно слова еле-еле выговаривает. Это он от эмоций, или как? Или что? Не могу понять. Так разнервничался, что и звуки тянет, и в начале фразы с места съехать никак не может?

Косолапая юность. Виктор в России не жил, по чужому, по читанному, по рассказам чужим представляет. Начало девяностых упаковано в оберточную бумагу, утрамбовано в челночные сумки, ночи отданы не то варке джинсов, не то раскрашиванию красных шапочек. В обществе каких-нибудь Вованов и Колянов, что за люди, кто их видел? Надо думать, сидели плечистые на ящиках в олимпийках, перемолвливались на загадочном языке: «Ты че рамсы попутал?» Новая картинка — круг другой, уже Михаси и Япончики, Кокосы, Петрики, Росписи и Бобоны. Кем описаны эти пирамидки и лотереи, проводимые при поддержке Спорткомитета? Генералитета? Где это Вика прочел? Кто изобразил иностранцев каких-то сомнительных, посредников, брокеров? Не то греков, не то албанцев, не то косовских сербов? И залоговые аукционы, и лабораторные образцы металлов, и эшелоны металлолома? Да, об этом нередко пишут… О каких-то неучтенных авизо. И вот в руке, осыпанной псориазом, первые пачки кэша. Подсчитываются зеленые истрепанные купюры, обмениваются ваучеры. Голова трещит от расчетов, записная книжка — от номеров. А дальше, на фоне разоренной Москвы, где в очередях дерутся за подсолнечное масло, Хомнюк с друзьями уже в отдельных привэ и в клубах. И там другие трапезы. Икра зернистая с блинами, паштеты с киви, супы-пюре из лобстера, индейки бризоль… под водку и чай.