Цветы подо льдом
Шрифт:
С мрачной ухмылкой он влез в халат и, взяв полотенца, пробежал по лабиринту лестниц и коридоров к старинным аркадам. За молельней располагался высокий сводчатый проход, который хозяин замка переоборудовал под бассейн. Доминик сбросил халат и нырнул в ледяную воду.
Через час, искупавшись, побрившись и облачившись в свой выстиранный и отутюженный костюм, Доминик пошел за Кэтрионой. Он застал ее в небольшой столовой: на ней было темное платье, тоже выглаженное; чисто вымытые волосы заплетены в аккуратные косы. Неутомимый Мюррей позаботился
Доминик сел, положил себе хлеб, мясо, яйца, не забывая исподтишка наблюдать за Кэтрионой, которая намазывала мармелад на ломтик обжаренного хлеба. «Вы меня обесчестили», – казалось, говорили ее опущенные глаза.
– Мы поженимся, – быстро проговорил Доминик.
– Потому что я оказалась девственницей? Но моя девственность – это моя собственность, и я сама решила расстаться с ней.
– Большинство женщин рассматривают свое целомудрие как бесценный дар...
– В самом деле? Интересно, что бы вы сказали, если бы ваша первая женщина настаивала на браке только потому, что отняла у вас невинность? Пока вы думали, что у меня до вас были мужчины, вы вели себя иначе – тогда вы не хотели жениться, зато теперь упиваетесь своим благородством. Я не нуждаюсь в ваших сожалениях и презираю вашу трогательную заботу!
– Послушайте, почему вы упорно пытаетесь представить меня каким-то монстром? – Доминик не чувствовал вкуса пищи, она казалась ему отвратительной, как глина. – Могу же я в конце концов испытывать хоть чуточку угрызения совести! Я был безжалостен к вам, причинил вам боль, и мне это вовсе не безразлично.
– Я не знала, что будет так больно. – Кэтриона отложила нож. – Могли бы быть и поосторожнее.
При этих словах Доминик едва не подавился и вдруг от души расхохотался.
– Вы правда так считаете?
Кэтриона посмотрела куда-то мимо него. Утренний свет падал на ее резкие скулы и бледную кожу, на которой поразительным контрастом сияли синие глаза.
– Дважды в жизни мне встречались мужчины, близкие моему сердцу. Первый раз, когда мне было семнадцать, и потом в двадцать один. Но я не могу их сравнивать с вами. – Теперь она смотрела прямо на Доминика. – Я могла бы выйти замуж за того или другого, но между нами ничего не было. Мне не приходилось трогать их, как я трогала вас прошлой ночью.
– Конечно, нет. Ведь они не были распутниками.
– Они были благородны, и оба оставили меня умирать девственницей.
– Вот как? Что же с ними произошло?
– Вимейро и Сьюдад-Родриго – эти названия говорят вам о чем-нибудь?
Две битвы, восьмого и двенадцатого годов. Доминик поднялся и подошел к окну.
– Значит, ваши мужчины были солдатами, – сказал он. – Шотландские горцы, оба погибли на Пиренеях.
Итак, она могла выйти замуж, если бы один из них вернулся живым, но, обнаружив их имена в списках убитых, осталась одна.
– Мне очень жаль! – Теперь его голос звучал серьезно.
– Это так грустно. – Кэтриона вздохнула. –
– Не знаю.
Доминик задумался. Она считала, что ей грозит смерть, и потому решила расстаться с девственностью. Холодно, без страсти, заранее обдумав свой поступок.
– Я вас разгадал! С того самого дня, как мы встретились, с тех пор, как вы втянули меня в эти нелепые планы, вы все время мне лжете! Я начинаю сомневаться, действительно ли Калем Макноррин был вашим братом. Черт возьми, кто вы на самом деле?
Кэтриона встала, выпрямила спину и подняла подбородок.
– Меня зовут Кэтриона. Мои отец и мать носили фамилию Макноррин. Я выросла у дяди в Дуначене, в Глен-Рейлэке, что означает «Долина звезд». В том замке есть такие же кресла, как здесь, серебро, ковры. А вы, наверное, думали, что у нас там захолустье и мы живем в бараках да хибарах, ничего не читаем и ничего не знаем?
– Вовсе нет. С чего вы это взяли? Калем был очень образованным и культурным человеком. У него в мизинце было ума больше, чем у многих наших офицеров в голове. Он доверял мне, и поэтому я знаю про Глен-Рейлэк. То, что я содеял прошлой ночью, есть откровенное попрание его чести. Если бы Калем был жив, без сомнения, он заколол бы меня.
– Точно, заколол бы, – охотно согласилась Кэтриона. – Да я и сама могла бы это сделать. Когда мы были детьми, Калем учил меня всему, чему учили его. Двуручный меч был слишком тяжел, зато кинжал и пистолет я освоила очень неплохо.
– Я уже заметил. Один из нападавших вчера испытал это на себе. Кэтриона, надеюсь, теперь вы расскажете мне все?
– Не здесь, не в этих стенах. Идемте на воздух.
Они покинули столовую и прошли по коридору в монастырский парк. Лучи утреннего солнца ярко освещали восточную стену аббатства, перед которой располагался огороженный английский сад, вернее, то, что от него осталось. Доминик следил, как она шла, отмечая мягкие линии ее плеч и выступающие округлости груди. Воспоминания о ее сладостной наготе жгли ему ладони, растекались медом по языку и возбуждали безумное желание.
Давно не кошеные лужайки полого спускались к большому четырехугольному пруду; за ним тянулись молодые лесопосадки, на фоне которых выделялись две белые статуи.
Не доходя до них, Кэтриона остановилась перед большим монументом, возвышающимся над садом.
– «Здесь покоятся останки того, – начала она читать вслух, – кто обладал красотой без тщеславия, силой без дерзости, мужеством без жестокости и всеми мужскими добродетелями без пороков. Сие восхваление не есть бессмысленная лесть, начертанная на скрижалях, а лишь дань памяти Боцману – псу, родившемуся в Ньюфаундленде в мае 1803 года и умершему в Ньюстеде 18 ноября 1808 года».