Цветы на чердаке
Шрифт:
За ту неделю, что мы провели на грани голодной смерти, что-то странное возникло между мной и Крисом. Может быть, это началось, когда я сидела в ванне, покрытой слоем пены, и он так самоотверженно пытался смыть смолу с моей головы. До этого ужасного дня мы были обыкновенными братом и сестрой, играющими роль родителей для близнецов. Теперь наши отношения изменились. Это была уже не игра. Мы стали настоящими родителями Кэрри и Кори. Это настолько стало нашей обязанностью, нашей ответственностью, и мы чувствовали неразрывную связь с ними и друг с другом.
Наконец нам стало ясно, что наша
Крису не надо было ничего говорить. Я поняла, что он чувствовал, убедившись все полном безразличии. Об этом говорил холодный мрачный взгляд, его движения и поступки. Когда-то фотография матери красовалась над его кроватью, теперь ее не было. Он всегда верил в нее больше, чем я, поэтому его чувства были затронуты намного сильнее. Хотя, если его боль была сильнее моей, он, наверное, был близок к апатии.
Он нежно взял меня за руку, давая понять, что мы можем вернуться в комнату. Мы медленно спустились вниз — бледные, сонные привидения, почти ненормальные от пережитого шока, больные и ослабленные. Особенно это касалось близнецов. Вряд ли каждый из них весил больше тридцати фунтов. Я видела, как выглядели они и Крис, и, естественно, хотела посмотреть ка себя. Бросив взгляд в сторону высокого зеркала, которое по моим расчетам должно было висеть над трюмо, я рассчитывала увидеть клоуна с постриженными ежиком волосами спереди и длинными выцветшими космами на затылке. Но, к моему изумлению, зеркала на месте не оказалось.
Я бросилась в ванную, чтобы заглянуть в зеркало на дверце шкафчика с лекарствами, но и оно было разбито вдребезги. Я побежала назад, чтобы посмотреть, что случилось с третьим, спрятанным под крышкой второго трюмо, которое Крис использовал как письменный стол. Увы, и этого зеркала мы лишились. Нам оставалось только смотреться в осколки и видеть в них уродливые, непропорциональные фигуры, совсем не похожие на людей. Наверное, таким видят мир мухи, стрекозы и другие насекомые с фасеточным зрением. Я отвернулась от трюмо и, поставив корзинку с едой в самый холодный угол, решила прилечь. Я не пыталась понять, почему одно зеркало исчезло, а остальные оказались разбитыми, вернее, я прекрасно знала причину. Гордость была греховной. А мы с Крисом в ее глазах были худшими из грешников. Близнецы страдали за наши грехи. Непонятно было только, почему она принесла нам еду.
Прошло несколько дней. Корзина с едой снова появлялась каждое утро. Бабушка совсем перестала смотреть в нашу сторону. Она старательно отводила глаза и, только войдя, быстро пятилась назад и закрывала за собой дверь. На моей голове был розовый тюрбан из полотенца, завязанный с таким расчетом, чтобы была видна стриженная часть моей головы, но если она и замечала это, то намеренно не делала никаких комментариев. Мы равнодушно смотрели на ее приходы и уходы и даже не пытались спрашивать ничего о маме. Те, кого наказывают с такой легкостью, хорошо усваивают урок и никогда не пытаются заговорить первыми.
Мы с Крисом подолгу смотрели в ее сторону, пытаясь наполнить наши взгляды ненавистью и злобой, но наши глаза никогда не встречались.
Лежа на кровати подле Кэрри, я подолгу задумывалась о происшедшем и в конце концов поняла, что из-за
Он сидел у трюмо, раскрыв перед собой учебник по медицине и втянув плечи. Он не читал и не делал пометок. Просто сидел.
— Крис, — сказала я, приподнимаясь с кровати, чтобы расчесать волосы.
— Как ты думаешь, какой процент девочек моего возраста ложатся спать с вымытыми до блеска волосами и просыпаются похожими на облитое смолой пугало?
Посмотрев вокруг, он взглянул на меня, удивленный тем, что я вспомнила этот ужасный день.
— Ну, — произнес он, растягивая слова, — по моему мнению, ты могла быть одной-единственной… неповторимой.
— О, я даже не знаю. Ты помнишь тот день, когда они клали асфальт на нашей улице? Мэри Лу Бейкер и я перевернули тогда громадную кадку с этим материалом, и мы сделали из смолы маленьких человечков и положили их в черные кровати, а потом пришел человек из дорожно-ремонтной бригады и наорал на нас.
— Да-а, — сказал он, — я помню, как ты пришла домой грязная до омерзения, а во рту у тебя был кусок смолы для того, чтобы сделать зубы белее. Черт возьми, Кэти, все, чего ты добилась, так это ты умудрилась вытащить пломбу из зуба.
— Единственное преимущество этой комнаты в том, что нам не нужно дважды посещать зубного. — Он бросил на меня веселый взгляд. — А также замечательно то, что у нас так много времени! Мы завершим наш турнир в «Монополию». А чемпион постирает нижнее белье каждого.
В этом был весь он. Он ненавидел стирку, стоя на коленях на твердом кафельном полу, согнувшись над лоханью.
Мы разложили игру, сосчитали деньги и оглянулись, ища близнецов. Они исчезли! Куда, кроме чердака, можно еще пойти? Ванная была пуста, а на чердак они бы никогда не пошли без нас. Наконец, мы услышали странные чирикающие звуки из-за телевизора.
Они были там: сидя позади телевизора, они ждали, согнувшись, появления крошечных людей изнутри.
— Мы думали, что, может быть, мама находится там, — объяснила Кэрри.
— Я лучше пойду наверх и попрыгаю там, — сказала я, поднимаясь с кровати и направляясь к шкафу.
— Кэти! А как же наш турнир в игру «Монополия»? Вполоборота я произнесла.
— Ты опять будешь только выигрывать. Забудь о турнире.
— Трусиха! — поддразнил он, как и всегда. — Давай поиграем.
Долгим, тяжелым взглядом он посмотрел на близнецов, которые всегда исполняли роль наших банкиров.
— В этот раз играем без обмана, — предупредил он строго, — если я поймаю одного из вас дающим Кэти деньги, когда вы думаете, что я не смотрю — я съем сам все четыре пончика.
Он бы этого никогда не сделал! Пончики были лучшей частью нашей еды и приберегались на вечерний десерт Я легла на пол, скрестив ноги, и мой мозг погрузился в хитроумные способы покупки первым лучшей собственности, железных дорог, предприятий коммунальных услуг и отелей. Я покажу ему, что кое-кто это умеет делать лучше его.