Цветы на чердаке
Шрифт:
— Туда же, — ответила Кэрри. — Папа их очень любит.
На этот раз мне пришлось быстро отвести глаза. Я не любила им врать, втолковывая, что все это только игра, бесконечная игра, которую они, казалось, выносили гораздо более стоически, чем Крис или я. И ни разу я не слышала от них вопроса, почему мы играем в эту игру.
Бабушка никогда не поднималась на чердак, чтобы поинтересоваться нашими делами, хотя очень часто тихо приоткрывала дверь нашей комнаты, в надежде, что мы не услышим звук открываемого замка. Она заглядывала
На чердаке мы могли делать все, что хотели, не боясь наказания, если, конечно, сам Господь Бог не возьмет в руки кнут. Бабушка, покидая нас, не уставала напоминать, что Он внимательно следит за нашим поведением, даже когда этого не делает она. Я старалась не забыть поинтересоваться у мамы и в конце концов задала ей этот вопрос:
— Почему бабушка не заходит на чердак, чтобы проверить, что мы там делаем? Почему она только спрашивает, и волей-неволей ей приходится верить всему, что мы говорим?
Мама поникла в своем кресле. Она выглядела усталой и опустошенной. Однако, на ней был новый костюм из шерстяной ткани, явно очень дорогой. Она побывала у парикмахера и изменила прическу. Она ответила мне с отсутствующим видом, как будто ее мысли были сосредоточены на чем-то гораздо более важном и привлекательном.
— О, разве я не говорила тебе? Твоя бабушка страдает клаустрофобией. Это эмоциональное расстройство, из-за которого ей кажется, что ей трудно дышать в маленьких, закрытых помещениях. Видишь ли, когда она была маленькой, родители часто в наказание запирали ее в шкафу.
О, Господи! Трудно было представить себе, что эта крупная пожилая женщина была когда-то настолько маленькой, что ее можно было наказывать. Мне стало почти жалко маленькую девочку, которой она когда-то была, хотя, одновременно с этим, я сознавала, что она была рада видеть нас взаперти. Это читалось в ее глазах всегда, когда она смотрела в нашу сторону — мрачное удовлетворение от того, что она так ловко упрятала нас в свою тюрьму. Все равно было замечательно, что судьба наделила ее этой фобией, и мы с Крисом готовы были покрыть поцелуями стены узкого коридора, ведущего на чердак.
Мы с Крисом часто вслух размышляли о том, как вся эта массивная мебель оказалась там. Конечно, ее не могли пронести по лестнице через чулан, ведь проход был всего около фута шириной. И хотя мы упорно пытались найти другой, большой вход, наши усилия были тщетными. Может быть, он скрывался за одним из гигантских шкафов, но сдвинуть их с места нам было не под силу. Крис допускал, что самую крупную мебель могли поднять сюда лебедкой и пронести через одно из больших окон.
Каждый день наша ведьма-бабушка приходила к нам и, пронзительно глядя на нас своими сверлящими глазами и злобно скривив губы, задавала все те же старые вопросы:
— Чем вы тут занимались? Что вы делаете на чердаке? Вы молились перед едой?
Закрываете ли вы интимные части своего тела? Дотрагиваетесь ли вы до своего тела, когда в этом нет необходимости? Боже! Какой грязной казалась нам после ее слов собственная кожа! Однажды Крис не выдержал и рассмеялся, когда она закрыла за собой дверь:
— Наверное, она приклеивает к себе все нижнее белье!
— Что ты! Она прибивает его гвоздями, — сказала я.
— А ты заметила, как она любит серый цвет?
Заметила ли я? Этого было трудно не заметить. Иногда на сером фоне можно было заметить изящную красную или голубую отделку, или слабо проступающие клеточки, или елочку, но ткань была одна — тафта, и на шее платье всегда застегивалось брошкой с бриллиантом, на самом-самом горле. Иногда, впрочем, этот ансамбль дополнялся кружевным воротничком ручной работы. Мама как-то объясняла нам, что эту похожую на доспехи униформу шьет одна вдова в соседней деревне.
— Эта женщина лучшая подруга моей матери. А серое она постоянно носит потому, что материю дешевле покупать рулонами, а у нашего дедушки есть ткацкая фабрика где-то в Джорджии, которая делает подобные ткани.
Оказывается, богатые бывают такими скрягами!
Однажды в сентябре я опрометью бежала по ступенькам лестницы в туалет и чуть не разбилась в лепешку, столкнувшись с бабушкой. Она схватила меня за плечи и посмотрела прямо в лицо:
— Смотри перед собой, девчонка! — прорычал ее голос. — Куда ты так торопишься?
Через тонкую блузку я чувствовала, как ее пальцы сжимают меня стальными тисками. Слава Богу, она заговорила первой, и я могла собраться с мыслями.
— Крис рисует очень красивый пейзаж, — тяжело дыша, объяснила я, — и мне надо было сбегать за водой, пока не высох фон. Очень важно, чтобы цвета остались чистыми.
— Почему бы ему самому не сходить за водой? Почему ты прислуживаешь ему?
— Он рисует и спросил меня, не могу ли я принести ему свежей воды. Я все равно ничего не делала, а близнецы обязательно расплескали бы воду по дороге.
— flypaf Никогда не прислуживай мужчинам! Заставь мужчину выполнять твои приказы! И не ври мне. Чем вы там на самом деле занимаетесь?
— Честно, это правда! Мы уже давно украшаем чердак, чтобы близнецам не было так страшно, и Крис очень хороший художник.
Она презрительно усмехнулась.
— Ты-то откуда знаешь?
— Он очень одаренный, бабушка, все его учителя говорили об этом.
— Он просил тебя позировать ему без одежды? Я была потрясена.
— Нет, конечно, нет!