Цветы для Элджернона
Шрифт:
Дверь, за которой исчезла Роза, оказалась запертой, и секунду я стоял в нерешительности.
– Открой дверь!
Ответом был визгливый лай маленькой собачонки. Странно.
– Не бойся, я не замышляю ничего плохого. Я долго шел к тебе и не собираюсь уходить просто так! Если ты не откроешь дверь, мне придется сломать ее!
Я услышал ее голос:
– Ш-ш-ш, Наппи… Иди в спальню, иди…
Еще через секунду замок щелкнул, дверь открылась и мама вдруг очутилась совсем рядом со мной.
– Мама, – прошептал я. – Не бойся меня и выслушай! Пойми, я уже не тот,
Я говорил и говорил, моля в душе, чтобы она не захлопнула дверь. Мне хотелось рассказать ей все, сразу.
– Мне сделали операцию, и я стал другим, каким ты меня всегда хотела видеть. Читала про это в газетах? Это новый научный эксперимент, который повышает умственные способности человека, и я стал первым! Пойми же меня! Почему ты так на меня смотришь? Я стал умным, умнее, чем Норма, дядя Герман или Матт! Я знаю вещи, которых не знают даже профессора в университете! Скажи мне что-нибудь! Ты можешь гордиться мной и рассказать про меня всем соседям! Тебе больше не нужно прятать меня в подвале, когда приходят гости! Поговори же со мной! Расскажи, как я был маленьким! И не бойся меня! Я ни в чем не виню тебя, просто мне надо узнать побольше о самом себе, пока еще не поздно! Я не смогу стать полноценным человеком, пока не пойму самого себя, и ты – единственная в мире, кто может мне помочь! Впусти меня. Посидим вместе.
Мои тон, а не слова, заворожили ее. Она просто стояла и смотрела на меня. Не подумав, я вынул из кармана окровавленную руку и протянул вперед, словно моля о помощи. Лицо ее сразу смягчилось.
– Тебе больн… – Вряд ли она по-настоящему жалела меня. То же самое чувство она испытала бы и к поранившей лапу собаке, и к исцарапанному в боевой схватке коту. Не потому, что я – ее Чарли. Наоборот.
– Заходи и вымой руки. Я принесу йод и бинты.
Я подошел к треснувшей раковине, над которой мама так часто умывала меня, когда я возвращался со двора, когда мне нужно было идти есть или спать. Пока я закатывал рукава, она смотрела на меня.
– Не надо было бить стекло. Хозяйка рассердится, а у меня нет денег, чтобы заплатить ей…
Потом, словно недовольная тем, что я делаю все так медленно, она отобрала у меня мыло и сама занялась моими руками. Занятие это полностью захватило ее, и я боялся шевельнуться, чтобы не спугнуть счастье. Иногда она цокала языком или вздыхала:
– Ох, Чарли, Чарли, и где ты только ухитряешься перепачкаться… Когда же ты научиться следить за собой?
Она вернулась на двадцать пять лет назад, когда я был ее маленьким Чарли, а она готова была до последнего сражаться за мое место под солнцем.
Но вот наконец кровь смыта, руки вытерты бумажным полотенцем. Вдруг она посмотрела мне в лицо и снова глаза ее округлились от ужаса:
– Боже мой! – всхлипнула она и отстранилась от меня.
Я заговорил снова, тихо, успокаивая ее, стараясь внушить, что намерения у меня самые благородные. Роза меня не слушала. Она рассеянно осмотрелась, прикрыла рот ладонью и простонала:
– В доме такой
– Все в порядке, ма, не волнуйся.
– Нужно получше натереть полы… Они должны блестеть!
Тут она заметила пятна крови на двери и тряпочкой быстро стерла их. Потом снова посмотрела на меня и нахмурилась.
– Вы пришли по поводу счета за электричество?
Прежде чем я успел ответить «нет», она укоризненно погрозила мне пальцем:
– Я всегда посылаю чек первого числа, но мужа сейчас нет дома, он уехал по делам… Дочь обязательно получит деньги на этой неделе, и мы заплатим сразу за все. Так что вы явились напрасно, мистер.
– У вас только один ребенок? Других нет?
Роза вздрогнула, взгляд ее устремился куда-то вдаль.
– У меня был мальчик. Он был таким умным, что все матери завидовали мне. Но его сглазили… Да, сглазили! Если бы не это, он стал бы великим человеком. Он был таким умным… исключительно одаренным ребенком. Все так говорили. Он мог стать гением!
Она взяла щетку.
– Извините… Дочь пригласила на обед молодого человека, и мне нужно прибраться.
Она опустилась на колени и принялась скрести и без того сверкающий пол.
На меня она не смотрела.
Она начала что-то бормотать. Я уселся на табуретку с твердым намерением дождаться, пока она выйдет из забытья и признает меня. Не уйду, пока она не поймет, что я – Чарли, ее Чарли! Ведь должен же хоть кто-нибудь поверить мне!
Роза стала напевать какую-то печальную мелодию, но вдруг замерла, держа щетку на весу, как будто до нее только что дошло, что в кухне есть еще кто-то.
Она повернулась, посмотрела на меня блестящими глазами и, склонив голову набок, спросила:
– Как могло такое случиться? Ничего не понимаю… Мне говорили, что ты неизлечим.
– Мне сделали операцию, и я стал другим. Я теперь знаменитость, весь мир знает про меня. Я стал очень умным, мама. Я умею читать и писать, я могу…
– Слава богу, – прошептала она. – Мои молитвы… Все эти годы мне казалось, что он не слышит меня… Оказывается, он всего лишь ждал, чтобы исполнить свою волю в нужное время…
Она вытерла фартуком лицо. Я обнял ее, она положила голову мне на плечо и заплакала. Слезы ее смыли всю мою боль. Я уже не жалел, что пришел.
– Надо всем рассказать, – улыбнулась Роза. – Всем этим учителям. Увидишь, как у них рожи вытянутся. И всем соседям. А дядя Герман – ему тоже нужно сказать. Он так обрадуется! Подожди, вот придут папа и сестра… Как они будут счастливы! Ты просто не представляешь!
Продолжая строить планы на нашу новую счастливую совместную жизнь, она крепко обняла меня. У меня не хватило духу сказать ей, что учителя мои больше не учат детей, соседи все переехали, дядя Герман давно умер, а отец покинул ее много лет назад. Мне хотелось видеть ее улыбку и сознавать, что впервые в жизни я заставил ее улыбнуться.