Цветок для Оли
Шрифт:
– Какое?
– спросил мужик, садясь напротив.
– БАСОЕ. Бронетанковая автоматическая самоподвижная огневая единица. Вы, как я понимаю, человек разносторонний, вы понимаете, что танку при современном уровне техники экипаж не нужен. Объективно - даже вреден. Эмоциональность, индивидуальная оценка, пристрастность искажают картину и оценку боя в целом. Танком должна управлять электронная машина. При этом один человек с командного пункта может вести в бой целое соединение, скажем роту. Биологическое пространство, нужное людям, делает танк громоздким. Машина будет ниже, компактнее, будет иметь больший боезапас и автоматическую систему гашения
– А героизм?
– спросил мужик скучным голосом.
– Героизм оставим пехоте.
Мужик с подозрением оглядел Алешу, схрустел вывалянную в соли луковицу, шумно вздохнул.
– За пехоту не опасайся, у нее и без тебя, головастика, героизма хватит...
– Некоторое время он шевелил губами, головой тряс, махал рукой возле уха, словно отгонял мошкару, и сказал, вдруг просветлев лицом: - А что? А ничего. Все правильно... Придумай что-нибудь и пехоте, чтобы ей не гибнуть зазря... Давай за тебя выпьем.
– Я ж на машине, - сказал Алеша, - мне ехать пора.
– На машине - не возражаю. На машине я бы и сам не стал выпивать. Мужик посмотрел с бугра на груженый лесовоз, он и забыл о нем, видимо. За тебя, значит.
Мужик залез с Алешей в машину.
– Пешком ходить лучше, - сказал он.
– Но снизойду, с тобой до поселка доеду. У меня ж день рождения...
Всю дорогу мужик говорил о скудости хлебных злаков на этой земле, мол, на их месте можно вырастить богатырские леса и дубравы, от чего здешние реки и многочисленные озера, обмельчавшие за тысячелетний процесс истории, наводнились бы, зарыбились, луга утучнились...
– Думаешь, древние новгородцы дураки были, что здесь поселились? А теперь балды - о лесе не думают.
Алешины мысли, как казалось ему, были шире: от Таймыра до Кушки, от Бреста до Курильских островов...
На бирже Зинка, маркируя бревна, глядела на него, как на лютого своего обидчика.
– Ну чего ты?
– сказал ей Алеша.
– А то, что бессовестный. Кто же так с девушкой поступает? Бросил посреди зала. А я в школе, считай, посторонняя...
– Это ты посторонняя?
Малышами Алеша и Зинка сидели за одной партой. Зинку пересаживали в передние ряды; она была небольшего росточка, но она неизменно возвращалась к Алеше на заднюю парту. После восьмого класса Зинка из школы ушла. Устроилась продавщицей в галантерею. Уволилась недавно, никому не сказав причины, - устроилась на лесобиржу учетчицей. Говорила, подаст нынче документы в финансово-экономический техникум на вечернее отделение. К Алеше Зинка относилась последнее время с такой бесцеремонной нежностью, что он пугался и отмахивался от нее, как медведь от осы. А она и не замечала. Зинка обижалась только на обиды, ею самой придуманные. Настроение ее менялось ежеминутно. Алеша привык, не перебивая, дожидаться ее последнего слова.
– Ой, как мы вымокли-то!
– воскликнула Зинка.
– Ну как есть до нитки.
– Потом она объяснила, страдая: - А ведь все на всех было новое, хорошее и одежда, и на ногах.
– И тут же добавила: - Ну и пусть, и не жаль... Потом она спохватилась, оттолкнула Алешу взглядом: - И не подходи ко мне, я тебя ненавижу. Витя Сойкин меня провожал с Пашей Катышевой.
На последней ездке случилась авария - лопнула цепь на передних стойках. Хлысты развалились по бокам машины, уткнулись в дорогу комлями. Алеша поднимал сползшие комли легко, с приятной натугой, что дает ощущение проворства и силы. Стойки стянул
На бирже он вылез из машины и тут же рядом улегся в траву, втискивая подбородок между колен.
Зинка подбежала к нему, испуганно ахнула, медленно, словно читая по складам, поняла глупость своей обиды и не стала оправдываться. Наклонившись над ним, белым, избитым болью, пробормотала:
– Алешенька, тебе плохо?
Алешу хотели везти в район на его же лесовозе. Вспомнив, как машина швыряла его по кабине, неожиданно проваливаясь в проеденные дождем колдобины, как на каждом таком ухабе его будто с головой в кипяток окунали, Алеша ехать отказался, заупрямился, говоря:
– На лесовозе работать нужно...
– И объяснил далее, что дорога ему, пешему, в самый раз - мягкая, по такой дороге только и носить болячки в район, не спеша и с осторожностью. Пошел домой, отлежался, с унынием соображая: если болезнь затяжная или, того хуже, обнаружился в его организме скрытый серьезный порок и сейчас дает себя знать - прощай бронетанковое училище, быть ему штатским специалистом... Алеша скрипнул зубами так громко, что мать опустила испуганные глаза и попросила:
– Алешенька, ты уж потерпи, не ломай диван-то...
Зинку мама прогнала, говоря:
– Иди, иди, Зиночка, больные мужчины очень непривлекательные.
Вечером Алеша отправился в больницу.
Он шагал по дороге, прижимая больное место ладонью. Боль завладела им, вытеснила даже дыхание. Когда Алеша напрягался, вытаскивая ноги, схваченные холодной глиной, ей становилось тесно у него внутри и она вырывалась наружу коротким стоном.
Алеша останавливался часто и, подняв лицо, подолгу студил его на мокром ветру. Отдохнув, упирал взгляд в дорогу, искал, где поровнее, где пожиже грязь. Дорогу он не ругал - толку чуть, да и сил не было. По этой дороге ходили и ездили, возили грузы, носили ребят, рожденных на свет в райбольнице, мостили ее проклятиями и чертовщиной - тем бы словам затвердеть.
Низкие тучи наползли, замешали сумрак на мелком дождике. Неприютные кусты, запаршивевшие вдоль дороги, как бы вздыбились, устрашающе раскорячились. Березняк в отдалении смахивал на разросшееся семейство бледных поганок.
Уже совсем ночью, неподалеку от города, Алеша упал. Поднялся с трудом, вытер грязной рукой грязное лицо и увидел перед собой девчонку. Девчонка, должно быть, выскочила на дорогу с отвилка. Она смотрела на Алешу с испугом, шумно дыша и пятясь. Алеша захотел опереться ей на плечо, пожаловаться. Он сказал:
– Погоди. Я сейчас подойду.
Девчонка повернулась и, вскрикнув, пустилась от него убегать. Бежала она как бы толчками, не разбирая дороги, к городу, к тусклому свету спасительных фонарей.
Алеша шагал за ней. Они шли как привязанные. Впереди девчонка, следом Алеша. Он держался за нее взглядом, и она как бы тянула его. Он различал ее всю: и ее худобу под узким коротким плащом, и тонкую шею, туго обвязанную косынкой. Ему казалось, что он видит ее глаза, большие, в мокрых ресницах. Северная ночь пробивалась сквозь тучи и сквозь прорехи в них светилась в висячем дожде, в щербатых блюдечках мелких лужиц.