Цунами

Курчаткин Анатолий Николаевич

Дива воспротивилась его намерению переменить позицию, у них завязалась борьба. Шаг их замедлился — и они стали проваливаться. С каждым мгновением уходя глубже, глубже — по щиколотку, по середину икры, по колено.

Оказывается, они танцевали на воде. Возможно, того самого Сиамского залива поблизости от Паттайской бухты, где в реальной жизни покачивалась на якоре «Золотая акула». Но во сне не было ни яхты, ни вообще хотя бы одного судна вокруг, только голубой «кодаковский» океанский простор, и лишь вдалеке — прижавшаяся к горизонту полоска береговой линии.

И

оказывается, они не просто танцевали, а танцуя, двигались туда, к берегу, — во всяком случае, у них была такая цель: дотанцевать до него. Дотанцевать — и спастись. Однако чтобы дотанцевать до берега, нужно было танцевать в стремительном, сумасшедшем темпе, — только тогда вода держала их. Они могли бы переменить позиции, не потеряв темпа, но его партнерша с пошлым нимбом-плюмажом не хотела отдавать своей роли ведущей. Она готова была уйти под воду, но не уступить, утащив с собой и его. Она боролась с ним со всей яростью смертницы, власть над Радом была ей дороже жизни.

Он сдался. У него не было такой воли к власти, как унее.

Он сдался — и танцу их тотчас вернулась прежняя скорость. Они стали подниматься из воды: вот она достает уже лишь до середины икры, вот до щиколотки, и вот уже ласково лижет своей нежной щекочущей рябью ступни.

— Мудила хренов, — выдохнула дива, не проронившая до того ни слова. Голос ее был хрипл и низок — пропитый голос уличной девки с Бич-роуд. — Тебя ведут — ты ведись, думаешь, легко по воде, аки по суху?!

«Таганка! Все ночи, полные огня. Таганка! Зачем сгубила ты меня!..» — визжит скрипка, их фокстрот набирает и набирает скорость, но где берег, почему он не приближается, почему на все четыре стороны света — одна щекочущая ступни водная гладь?

«Таганка! Я твой бессменный арестант. Пропали юность и талант в твоих стенах!» — отзывается в Раде словами воровской песни ресторанное стенание скрипки, и он осознает, что если не найдет решения, не предпримет чего-то решительного, чтобы отнять у дивы роль ведущей, так она и уведет его от берега, утащит, откуда уже не выбраться.

Рад просыпался, отходил ото сна, засыпал — и сон возвращался. Он несся с кошмарной дивой над океанской пучиной в танце, тонул — и снова несся, не находя способа переменить их роли, просыпался, засыпал — и сон повторялся вновь.

Глава четырнадцатая

Завтракали не во вчерашнем салоне, а в буфете с барной стойкой и двумя столами, уютно приткнутыми одним из торцов к стене с большими, широкими окнами. Позавтракать можно было и по-американски, и по-континентальному, и по-русски: плотно и сытно, с прицелом до раннего вечера.

— А, с прицелом до вечера! — удовлетворенно покивал Крис, когда Рад объяснил ему, что значит «русский завтрак».

Ночь на яхте среди морской тишины и покоя сделала для него ясным, какого бы отдыха он хотел.

«Нет, в Паттайе невозможно, — недовольно сказал он Дрону. — Шумно. Людно. Тот же Бангкок. Куда-нибудь бы на остров».

«Если это будет не самый респектабельный курорт, ничего? — выслушав просьбу Дрона и изготовившись звонить, спросил Сукитая. — Сезон, все занято».

«Ничего,

ничего, главное, чтобы куда-нибудь на остров», — заверил его Дрон.

Сукитая бросил в трубку несколько слов по-тайски и опустил ее обратно в карман.

— Все в порядке, — произнес он по-английски. — Считайте, бунгало вас уже ждут.

Минут через десять телефон в кармане у него ожил. Сукитая приложил трубку к уху, выслушал и посмотрел на Дрона:

— Остров Кох-Самед. Не рядом, но и не далеко. Часа полтора на машине дальше по побережью.

— Нормально, — отозвался Крис.

— Нормально, — ответил Сукитае Дрон.

Завтрак закончился — катер уже был у борта в готовности вновь принять их. На палубе парадной линейкой снова стояло человек восемь во главе с капитаном, только теперь вместо прожектора был заставляющий нещадно щуриться солнечный свет. Океан лежал вокруг в ювелирно-тончайшей окантовке горизонта циклопическим сапфировым блюдом, и лишь на одном из краев этого блюда идеально ровная линия окантовки была слегка покороблена полоской земли.

Вчерашний морской волк в белом кителе и черно-белой морской фуражке ждал в катере и, когда сходили в него с гулявшего под ногой трапа, всем подавал руку и, твердо направляя, помогал оказаться внутри.

— Обожаю яхты, — сказал Тони Раду, когда поднимались на мол. — Великолепно было, да?

— Великолепно, — отозвался Рад, постаравшись соответствовать своей интонацией интонации Тони. — Это яхта Сукитаи?

Тони изобразил мимикой невозможность быть достоверным.

— Мне показалось, что нет. Он большой банкир, но, думаю, такая яхта у него еще впереди. Договорился с кем-то из уважения к Дрону. Он с большим уважением к Дрону.

Проблемы с возвращением в гостиницу, чего Рад с Тони опасались вчера, когда ехали в темноте на такси, не возникло. Не потому, что был день и к молу то и дело подкатывали синие паттайские такси-скамейки. А потому, что рядом с красным тигром «Тойоты» Сукитаи стояла еще одна, специально вызванная Сукитаей для Рада и Тони машина с шофером, и Сукитая сдержанным жестом указал им на нее.

Спустя час все, за исключением Сукитаи, убывшего в свою жизнь, снова сидели в объемной «тойоте» Тони, и он, подсвистывая мелодии, пойманной по радио и негромко звучавшей из динамиков, весело крутил руль, направляясь в местечко с русским звучанием «Районг».

Дорога, как и говорил Сукитая, заняла полтора часа. На пристани Районга было пустынно, у деревянных пирсов, двумя длинными стрелами уходившими в море, покачивалось несколько теплоходиков.

Остров лежал за бетонной дамбой мощного волнореза дымчатым сизым всхолмьем посреди голубой равнины. До него на теплоходике оказалось минут сорок неспешного, черепашьего хода, но зато когда остров из сизо-дымчатого стал отчетливо зеленым, а там сделались видны и отдельные деревья, и прибрежные постройки, и прижавшаяся к воде желтая лента пляжа, возникло столь же отчетливое ощущение проделанного пути, пространства, отделившего обмятую, привычную материковую жизнь от предстоящей островной — иной и неизвестной.