Цунами
Шрифт:
– По-церковному что-то написано…
Они завозились, дело пошло.
– Епитрахиль, мать его за ногу!
– Ватник давай, ватник!
– А чё мой? Чё сразу мой-то?
Ругань, хохот.
– Тот же бомжара, вид сбоку.
Из траншеи показалась каска, черноглазый весело оглядел двор. Я сделал вид, что сплю. Когда открыл глаза, у ограды приткнулся куль.
Не веря глазам, я придвинулся, заглянул под кепку.
На меня смотрели пустые глазницы.
Никаких
Щелкая пультом, прыгал с одной пустоты на другую – как вдруг один канал ответил.
На экране появилась бежавшая навстречу дорога. Обычная зимняя дорога, по бокам которой тянется обычный еловый лес, как будто снимают глазами водителя. В течение получаса на экране ничего не менялось. Дорога, сосны. Узкие речки, и снова дорога, петляющая сквозь заснеженное пространство. Время от времени в полях мелькали деревни, погруженные в зимнюю спячку. Безымянные поселки с водонапорными башнями. Полустанки и снова лес, лес. Где его снимали?
Когда? По картинке определить невозможно. Вчера, а может быть, полвека назад.
Проснулся около полуночи, стал собираться.
На экране телевизора наступили сумерки, снег летел на лобовое стекло, как стаи планктона.
В “Апшу” пусто, только напротив меня устроилась девушка с компьютером. Я невольно стал следить, как ловко бегают по клавишам ее пальцы. “Как насекомые”.
Иногда она отрывалась от экрана, оглядывала зал – недоумевая, что она здесь делает. Кто эти люди. Останавливала взгляд на мне – изучающий, пристальный. И вместе с тем невидящий, как будто меня нет за столиком.
Странное лицо! Чем дольше я всматривался, тем больше меня интриговали плоские скулы. Большие и распахнутые глаза. Что именно заключалось в ее безбровом взгляде? В узких губах? Мне нравилась широкая переносица, улитки ушных раковин. Казалось, ее внешность составлена из фрагментов; как будто части лица взяли из разных касс.
И можно разглядывать каждую в отдельности – гадая, какому лицу она принадлежала раньше.
Ровно в два ночи к собору подвалила компания, но это были подвыпившие люди из кафе напротив. Роняя шапки и варежки, долго прощались, заполонив улицу. Чуть позже в переулке появился мужик в кроличьей шапке. Не оглядываясь, он по-хозяйски толкнул церковную калитку. Через минуту туда же прошмыгнул другой, потом еще.
И я просто повторил то, что видел.
В нос ударило чесноком и сырой известью. Когда глаза привыкли, различил предбанник, разделенный стеклянными перегородками. Уронив голову на тетрадь, под лампой спал сторож. За спиной на топчане лежал другой, укрытый свежим выпуском газеты “Сегодня”.
Я открыл еще одну дверь – судя по звуку, над головой своды.
– Николай Аполлонович! – раздался из темноты негромкий женский голос.
– Вы, что ли?
– Кулёма!
Она тихо засмеялась.
– Ладно, давайте за мной!
Подсвечивая мобильником, женщина скользнула
Стены второго яруса уходили под купол, на котором виднелись остатки росписей. Вдоль стен стояли гигантские полки или стеллажи. На них стопками лежали не то фолианты, не то огромные папки. А может быть, картины в рамах.
Спрятавшись между шкафами, услышал голоса. Они доносились из левой башни. Среди перекрытий и балок мерцал огонь лампы или свечки.
На шкафу белела табличка, я вытянул ящик.
“Хозяйственная Академия – Хокусай” – высветила зажигалка.
Внутри лежали обычные библиотечные карточки.
– Друзья! – Это говорил главный из них, Председатель.
Голос, звонкий и пришепетывающий, показался мне знакомым.
– Сегодня у нас особенный день! – Он торжественно поднял свечку.
–
Событие!
Я осторожно раздвинул книги, но Председатель уже поставил свечку.
Разглядеть лицо не удалось.
“Минеи Четьи Чудовские!”
И он победно обвел взглядом собравшихся.
– “Годуновские”! – ахнула та самая дамочка.
– Или “Годуновские”, как вы, Анна Аркадьевна, справедливо заметили.
Гости зашевелились, зачмокали. Один, в крупных очках на цепочке, стал потирать руки. “Как вам это, а, Степан Тимофеич?” Другой похлопал себя по ляжкам. “Невероятно! Лакомство!”
Дамочка высморкалась, остальные склонились над желтыми листами.
– Спешу заметить, экземпляр попал к нам далеко не полностью.
–
Председатель предупредительно отодвинул книгу. – Мы обрели только одну из двенадцати книг, Минею за первую половину ноября с житиями соответственно…
Он осторожно подцепил лист ногтем.
– “Святых бессребреников и чудотворцев Космы и Дамиана…”
– “Благоверного царя Юстиниана и жены его Феодоры…”
– “Святого Прокла, патриарха Константинопольского и…”
Страница с хрустом перевернулась.
– “…святого архистратига Михаила и прочих сил бесплотных”.
– Но и это, как вы понимаете…
Он облизал пересохший рот.
– Комплименты отцу Феогносту, друзья мои! Комплименты!
То, что я принял за пальто, оказалось рясой – на досках сидел батюшка, и я узнал в нем священника нашей церкви.
– …благодаря которому встреча с книгой оказалась возможной.
Тот склонил голову набок, вздохнул.
– Прошу вас, отец Феогност, – предисловие!
– Огласите, огласите!
Батюшка неторопливо вытащил бумагу, перекрестился.
– “А сих книг Миней тринадцать, занеже ноябрь месяц росплетен на двое. – Под сводами зазвучал его опереточный баритон. – А в них писаны: праздничные слова, и пророческия проповеди, и апостольские мучения и похвалы, и всех святых жития, и мучения святых мучеников и святых мучениц, и жития и подвиги преподобных и богоносных отец, и святых преподобных жен страдания и подвизи, и с новыми чюдотворцы”.