Цунами
Шрифт:
Проснувшись, я делал вид, что сплю. Ждал, когда она встанет, уйдет на море. Чтобы спокойно собрать вещи и уйти тоже.
Днем валялся на помосте, листал старые книжонки из кухонного шкафа.
Перечитал Хэммета, Чандлера, Стаута – детективы нашей юности. А она сидела в Интернете, неплохо работавшем в нашей деревне.
После обеда я колесил по острову – искал пустые пляжи, где загорал и купался. Читал, что прихватывал с полки. Под вечер неминуемо встречались в баре. Сидели, я – лицом к стойке, она – отвернувшись на море. Перекидывались
Когда свет на веранде гасили, тихонько пробирался в койку.
Глядя в потолок, вспоминал того парня, француза. Думал, что теперь мало чем от него отличаюсь. Судя по бесшумному дыханию, жена не спала тоже.
Так продолжалось несколько дней – мучительных, глупых. Пока однажды вечером, направляясь в бар, я не увидел, что она призывно машет.
– Ну где ты ходишь? Вечно тебя ждать приходится!
– Садись, слушай!
Она проворно, как мартышка, пересела ближе.
– Смотри, – расправила печатный лист.
Это было письмо, которое она скачала из почты.
– Оно там неделю болталось, представляешь?
В ответ я уткнулся в бумагу.
Писали из театра – помощник режиссера, старый хрен, сажавший по три опечатки в строку. В письме, состоявшем из чудовищной смеси канцеляризмов и метафор, говорилось, что к столетию театра руководство театра “решилось наполнить молодым вином старые мехи и восстановить в полном объеме легендарную постановку российского классика”.
– Сценографию и декорации оставят прежними, как было у деда. Здесь сказано “частично”, но это ерунда. Возьмут все, что еще не сгнило.
Она снова попыталась поймать мой взгляд.
– Чтобы подмаслить старую гвардию, одну из ролей отдают нашему патриарху. Роль сидячая, несложная. От автора. Так что со связью времен все в порядке. А на остальные роли приглашают молодых, наших.
Понимаешь? Ты понимаешь?
Я пожал плечами, заказал рюмку.
– Читай дальше, товарищ! – Она снова сунула мне под нос бумагу.
“Приказом от 18 декабря Вы назначены на главную роль. Первая читка состоится 27 декабря в Малом зале. В связи с ускоренными темпами работы над проектом Вам необходимо немедленно вернуться в Москву”.
Последнюю строчку набрали большими буквами. Видимо, войдя в победный раж, помощник режиссера случайно переключил регистр.
– И как мы теперь?
Я отложил бумагу, пригубил рома. Губы у меня дрожали.
– Ну что тут непонятного, господи! – Она раздраженно убрала письмо в шорты. – Юбилей летом, так? Под это дело министерство выделяет большие деньги. Поскольку декорации строить не надо, половину этих денег они воруют. А на остальные ставят спектакль. Банкет, телевидение, восторженная пресса. Если все сложится как надо, на премьеру подтянут президента. Он ведь у нас театрал. Ну что, масштаб ясен? Такое бывает раз в жизни.
– И ты будешь участвовать в этой афере?
Она презрительно фыркнула, встала из-за стойки. И я увидел прежний взгляд, презрительный и злой.
– Ты считаешь меня ни на что не годной?!
На полпути
Совет в Филях состоялся за полночь. Собрав деньги, решили, что я догуливаю отпуск, она улетает одна. “Так будет лучше”, – повторяла, складывая в пакет ракушки. Я изображал озабоченность, суетился. А сам чувствовал невероятное облегчение.
Утром съездил в поселок, купил билеты. В ночь на 26 декабря она уплывала на большую землю, далее поездом до Бангкока – и в Москву на узбекских авиалиниях. Маршрут укладывался в сутки, билет влетал в круглую сумму. Она забрала кредитки – “на всякий случай”. Мне оставалось впритык, на карманные расходы.
– Девочку не купишь, на ром хватит. К тому же у тебя есть марихуана.
Из вещей взяла пляжный рюкзачок, покидала мелочь. Порт находился на западном побережье, тридцать километров через остров. Ехали – она на такси, я на мотороллере следом. Стоя у трапа, теребила мой воротник, гладила на груди ткань. Коротко вздыхала, понимая, что говорить не о чем. Да и в мыслях, скорее всего, находилась давно в театре. На сцене.
Закончив погрузку автомобилей, гигантский паром дал гудок и брезгливо отодвинулся от причала. Вальяжно вышел в бухту. На горизонте вспыхнул закат, через небо легли малиновые, как в театре, полосы. Некоторое время жена стояла на корме, смотрела на берег.
Потом белые брюки в красных маках исчезли. Закат сложился как веер, через несколько минут паром превратился в жука, который карабкается по горизонту.
И потерялся, затерся в сумерках.
Поселок жил ночной жизнью. В кафе с выставленными окнами зажглись цветные фонарики. Шипело на невероятных, как сомбреро, сковородках пальмовое масло. Запахи выпечки и благовоний, мочи струились вокруг меня по воздуху.
Я медленно ехал вдоль витрин, где лоснились подгнившие к вечеру бананы. Лежали дыни, вывернув бесстыжее розовое нутро в белых семечках. Мне казалось, что вместе с запахами фруктов я вдыхаю свободу. Когда ни за что отвечать не нужно. И можно делать что угодно.
Улыбался, щурился на голые лампочки. Разглядывал цветастые груды платков – а внутри ликовал, задыхался от злорадного, торжествующего смеха.
Вечерний воздух загустевал. Продираясь сквозь его наслоения, беспорядочно двигались машины, пешеходы. Седоки и водители кричали друг другу – и тем, кто сидел на улице. Нарушая правила, перли на фурах торговцы. А посреди дороги дрых в тачке мальчишка.
За всем этим хаотичным движением наблюдал с алтаря маленький Будда.
Как будто наделяя суету смыслом. Накидывая прозрачное покрывало.
Опутывая паутиной, где каждый из нас неслучайно барахтается.
Сидя в кафе, я представлял Москву. Как она возвращается в пустую квартиру. Одной рукой сушит волосы, а другой уже держит телефонную трубку. Идет на кухню, выливает старый, в пятнах плесени, чай.
Заваривает в кружке свежий, кивая невидимому собеседнику.
Вооружившись пилкой для ногтей, ложится с телефоном в постель.