Corvus corone
Шрифт:
А на полях приписка карандашом: «Если, конечно, настоящие ученые, а не шарлатаны, паскуднее которых ничего нет».
«Всякий прогресс в рамках ложной системы оказывается величайшим регрессом» (К. Маркс) — И рядом: «Умница! Ну, а сам–то чего?..»
Заинтересовавшись, Вранцов начал просматривать страницу за страницей. Это был неплохой сборник, не похожий на обычные книжки такого рода, назидательно–скучные, где классики всех времен предстают в роли вселенских зануд, а своего рода компендиум человеческой мысли, ее эссенция, ее выжимки за тысячи лет. Один
«Человек есть не то, что он есть, а то, что он делает» (Ж. П. Сартр).
«Нельзя освободить человека наружно больше, чем он свободен изнутри» (А. Герцен).
«Недостаточно быть просто человеком — надо быть системой» (Бальзак).
«У невинности часто больше отваги, чем у порока дерзости» (Дюкло).
«Лакейская — это питомник будущих вельмож» (Монтескье).
«Как пограничный город, охраняемый внутри и снаружи, так охраняй себя. Не упускай же времени, ибо упустившие время предаются печали, обреченные жить в преисподней» (Дхаммапада, 315)
«Непонятно, но здорово», — хмыкнул Вранцов. Некоторые максимы в сборнике были отмечены одинаковой волнистой линией, словно связанные какой–то единой темой.
«Кто наблюдает за игрой со стороны, видит больше, чем игроки»
(Ричардсон).
«Очень приятно, когда о вас помнят, но иногда полезней оказаться забытым» (Кин Хаббард).
«Стойкость характера порой приносит человеку такие радости, которые превыше всех благ судьбы. Пренебречь золотом — это все равно, что свергнуть короля с трона: очень острое ощущение!» (Шамфор).
«Никто не может одновременно чувствовать себя ответственным и отчаявшимся» (Сент — Экзюпери). А на полях приписка карандашом от руки: «Пессимизм — нетворческое состояние».
И дальше до самой последней страницы мелькали то обведенные четкой рамкой, то небрежно подчеркнутые, а то и просто отмеченные ногтем афоризмы и максимы:
«Чувствительность человека к пустякам и бесчувственность к существенному — какая страшная извращенность!» (Б. Паскаль).
«Землепашец, стоящий на ногах, гораздо выше джентльмена, стоящего на коленях» (Б. Франклин).
«Чтобы оценить чье–нибудь качество, надо иметь некоторую долю этого качества в самом себе» (В. Шекспир).
«В жизни все дело в жизни, а не в ее результате» (Гете).
«Я знаю, что жить — это значит сражаться, и, может быть, пришел бы от этого в отчаянье, если бы не чувствовал, что сражаться — это значит жить» (Бомарше).
Дверь, распахнутая пинком, громко хлопнула, и Вранцов вздрогнул, оторвавшись от книги. Коля вошел первым, держа обеими руками поднос, уставленный бокалами и тарелками. За ним, словно пажи, следовали дети: парень нес хлебницу с ломтями аппетитно нарезанного свежего хлеба, а дочка салфетки и соль. Девчушка была в маленьком пестром фартучке, как заправская хозяйка.
— Афоризмами интересуешься?.. — увидел книжку Везенин.
— Это что, заповеди? — показал Вранцов отмеченные карандашом места.
— Информация к размышлению, — сказал Везенин. — Светом разума залит мир, а мы все умудряемся бродить
Сели за стол, накрытый чистой, но старенькой скатертью. От частых стирок ткань просвечивала местами, как решето. Но сервирован был стол по всем правилам — даже салфетки не забыты. Вранцова как гостя усадили в единственное кресло, скрипучее, но с резными подлокотниками, очень уютное. Глаша принесла из кухни два блюда: одно с рассыпчатой, исходящей паром пшенной кашей, на которой таяли кусочки топленого масла, и другое, с золотисто–коричневыми дольками обжаренной тыквы. Везенин достал из холодильника бутылку дешевого сухого вина «Эрети», разлил по бокалам.
— Рекомендую, — иронически сказал он, подвигая тыкву. — Фирменное блюдо! Пища философа! Благотворно влияет на интеллект, укрепляет на пути добродетели.
— И не смейся, действительно полезная и вкусная вещь, — сказала
Глаша. — Просто у нас ее не умеют готовить.
Она слегка изменила прическу, подвела глаза, надела простой, но изящный серебряный медальон на тонкой цепочке и стала еще привлекательней. Все-таки странно выглядела эта интеллигентная современная женщина в коммунальной обстановке, почти убогой по своей простоте. Что она делает дома целыми днями: неужели только варит, стирает, печет?
Вика у него никогда тыкву не готовила, да и никто из знакомых тоже, но чтобы угодить хозяйке, Вранцов подцепил вилкой небольшой кусочек и пожевал осторожно. К его удивлению, оказалось и в самом деле вкусно — что–то среднее между кабачками и цветной капустой. Нежный вкус, аппетитная поджаристая корочка. А когда запил глотком легкого столового вина из бокала, просто замечательно показалось. Он сказал об этом хозяйке — та расцвела, собственноручно положила ему самый поджаристый кусочек.
— Коля не предупредил, что будут гости, — сказала она извиняющимся тоном. — Так что ужин у нас простой.
— Ну, что вы, — запротестовал Вранцов. — Очень вкусно. Тыква — прелесть! В жизни ничего вкуснее не ел.
Ужин и в самом деле ему понравился. Или проголодался он так, но аппетит появился зверский. Под ободряющие возгласы хозяев, Вранцов набрал себе на тарелку целую гору каши и, заедая ее кусочками тыквы, уписывал с жадностью почти неприличной, запивая простым, но вкусным столовым вином.
— Давай, давай! Это же ручная работа, штучное изделие! — шутливо рекламировал Везенин Глашину стряпню. — Ценность в наш век столовок и ширпотреба. Чем ближе к основным потребностям человека, тем лучше кустарное в сравнении с промышленным.
— Я так не поднимусь из–за стола, — пошутил Вранцов. — Закормите меня. Очень все вкусно. Надо будет жене сказать, чтобы тыкву приготовила.
— Она просто готовится, — сказала Глаша. — Я рецепт могу дать.
— Вы, кажется, во ВГИКе учились? — спросил Вранцов, доедая последний ломтик. — Если не ошибаюсь, на киноведческом?..
— Было дело. Даже закончила его.
— Диплом с отличием, — не удержался, сообщил Везении.
— С отличием? — удивился Вранцов. — И сидит дома, не работает.