Цитадель
Шрифт:
Вельможа мой не был царем, если то кому интересно узнать. Он был при царе тем самым вельможей.
Что он делал?
А кто его знает что. При мне только ел, пил, спал, да рот открывал. Так заведено было и приказано самим царем. К тому же мал я еще был и про то все мало понимал тогда.
Ну, так вот. Пакостям моим, как словесным, так и другим не было предела.
Любил я много поговорить и особенно спозаранку. Как только заря новая зарождалась, я тут как тут и речи свои вельможе тому раздаю, словно еду какую.
Бог не дал ему речи той глубокой, что мне, и потому, вельможа только и мог, что рычать или какие глухие звуки издавать.
Случалось разозлялся он и кричал на меня. Только тогда что-то у него и получалось, но все одно не так ясно, как у меня. И от того он обозлялся еще больше.
Кашлял, хрипел и только потом, силу теряя, слезу ронял, своей рукой утирая, а не моей, как обычно все то было.
Сам не знаю, зачем я то все творил и почему. То ли озорство во мне сильно играло, то ли ум сызмальства теребил меня и не давал покоя никому другому.
Из пакостей другого рода я свершил многое. И горячее ему подставлял, и подменял чем-либо еду какую, и злого духу напускал и, в целом, по голове иногда втихую бил, а затем прятался по углам, от него убегая.
В общем, мстил я ему за свою раболепость и вечную по жизни привязность.
Так я то все понимаю сейчас и диву даюсь своему тогдашнему надрыву в деле том, не особо лицеприятном для меня самого.
Так или иначе, но время шло, я взрослел и становился все более для него невыносимее. Вконец, не выдержал он и упросил главного избавить его от меня.
Не разрешалось такого, но я все же получил отступную, так как старший тот отцом по сути состоял его и мог что-либо сделать всенародно.
Поступили они, конечно, по-хитрому. Чтоб народ не знал, от чего так получилось, и вся подноготная наружу не излилась, взяли и обозначили меня Сократосом, что значит сокращенный или уволенный за проказу какую.
Обписали мое тело большими буквами со всех сторон и в путь дорогу выпроводили.
Так я лишился своего рабства, а заодно своих родных и близких, так как они все дома остались, а я ото всех удалился.
Народу объяснили, что волею царя так велено и богом определено. Для этого целое торжество было затеяно, в котором я сам участия не принимал.
Долго бродил я по дорогам и пустырям каким-то, пока, наконец, не определился к одному ездовому купцу.
Гладиолусом его звали, отчего и запомнился он мне, как цветок одноименно. Пробыл я с ним долгие года, многому делу обучился и стал понимать разное.
В то же время, я и свой ум развивал и в разговорах своих, со старшим товарищем затеянных, то и дело подтверждал.
Не нравилось то ему особо, но все же терпел он, так как работник из меня был хороший и, в целом, помощник неплохой.
В общем, работа моя меня спасала от побоев
Сейчас многого уже, конечно, не помню, но вспоминается, как однажды поспорили мы с ним по поводу того, чей ум главнее: мой языковедный или его работодательный и принужденный.
Долго мы с ним спорили, пока вконец, я не сказал такого:
– Знаешь что, мой сотоварищ старший, - так я к нему тогда обратился.
– Что?
– говорил он мне в ту пору и головой вертел во все стороны, словно я был не рядом, а весь какой-то разбросанный со всех сторон.
– Скажу тебе просто и прямо. Труд мой языкотелый, в твою пользу превращенный, может дать только одну дань времени - это прибыль от дела всего и от сознания его творения капелька ума в голову набежит. Труд же мой остроконечный язычный способен ума больше придать, так как он заставляет любого про себя или про что думать, а значит, собственную голову развивать. Заставляю я мозги шевелиться, что значит, для них работать.
А всякая работа имеет свою материальную прибыль.
– Какую прибыль?
– спросил меня тогда старший.
– Материальную, - ответил я ему и пояснил, - это значит, выгоду в привесе ума еще кроме того, что было.
Не знаю, переспорил ли я его, но спор наш на том завершился.
Гладиолус, очевидно, устал от таких разговоров, и его глаза сами по себе слиплись.
Я же себе сказал еще следующее, как бы для себя заключая и более важное обозначая.
– Суть ума моего или другого в приросте времени самого от рождений наших, по роду одному передающихся.
Сказал я так и задумался над тем, да так, что вскоре и сам спать свалился, ибо ум мой слабо еще в мозгах состоял и только-только вырисовывался.
О самих мозгах знал я многое из детства своего малосытного.
Хоть и кормил я вельможу того с руки, да самому мало что попадало. Потому, приходилось иногда корм самому добывать и самими мозгами питаться. То дело мне одному не под силу было и потому звал я друзей старших.
Вместе мы разворачивали то все и поедали. Надо сказать, что съедать мозги и что-то в этом роде боялись.
Я пример тому подал, да так оно и пошло. Не боялся я и вред какой нанести другу четвероногому, которого спасал и вызволял из беды иногда.
Считал, что то тварь, в целом, для жизни людской предназначена и способна помочь ему в достижении успеха ума.
Само слово ум - не знаю откуда взялось. Было то у меня сызмальства и в речи просто велось.
Никто меня тому специально не обучал и по большей части, от меня к другим так же просто и перешло.
В общем, с мозгами и с умом я с детства знаком был, а потому, значение этому особое придавал и по сути жизни только с тем и к тому шел.