Цитадель
Шрифт:
XVI
Он всю ночь беспокойно метался в постели и уснул только в шесть часов. Встал поздно, сошел вниз в десятом часу, бледный, с опухшими веками. Кристин уже позавтракала и ушла из дому. В другое время его бы это не огорчило. Сегодня же он с острой болью почувствовал, какими чужими они стали друг другу.
Когда миссис Беннет принесла ему хорошо поджаренную грудинку с яйцами, он не мог ее есть, горло сжималось.
Он выпил чашку кофе, потом под влиянием внезапного побуждения смешал виски с содой и выпил. Надо было приступать к рабочему дню.
Машина еще крепко держала его, но уже его
Он отпер гараж и выкатил автомобиль. От этого усилия у него даже вспотели ладони.
Прежде всего нужно было ехать в больницу Виктории.
Он уговорился с доктором Сороугудом, что тот осмотрит сегодня Мэри Болепд. И этого припустить никак не хо7 ел.
Он медленно поехал в больницу. В автомобиле он чувствовал себя лучше, чем во время ходьбы пешком,- он так привык к нему, что правил уже автоматически.
Он доехал до больницы и пошел наверх в палату. Кивнув сестре, подошел к постели Мэри, взяв по дороге ее температурный листок. Затем сел на край постели, покрытый красным одеялом, охватив взглядом все сразу - и ее радостную улыбку и большой букет роз подле кровати,- в то же время просматривая листок. Температура Мэри ему не понравилась.
– Доброе утро, - сказала Мэри,-Правда, красивые цветы? Их вчера принесла Кристин.
Он посмотрел на нее. Щеки ее уже не пылали румянцем, но она немного похудела за эти дни в больнице.
– Да, красивые. Как вы себя чувствуете, Мэри?
– О, хорошо.- Глаза ее сначала опустились, затем снова поднялись на него, полные теплого доверия.- Во всяком случае я знаю, что теперь буду недолго хворать.
Вы меня живо вылечите.
Вера, звучащая в этих словах, а больше всего -сиявшая во взгляде Мэри, острой болью отозвалась в сердце Эндрью. Он подумал, что если и здесь случится беда, это будет для него окончательным ударом.
В эту минуту доктор Сороугуд пришел делать обход палаты. Войдя и увидав Эндрью, он сразу направился к нему.
– Доброе утро, Мэнсон,- сказал он приветливо.- Но что это с вами? Вы больны?
Эндрью встал.
– Я вполне здоров, благодарю вас.
Доктор Сороугуд посмотрел на него как-то странно, потом повернулся к постели.
– Очень хорошо, что вы хотите вместе со мной осмотреть больную. Дайте ширму, сестра.
Они минут десять выслушивали Мэри, затем Сороугуд прошел к нише дальнего окна, где они могли поговорить, не будучи услышанными.
– Итак?
– начал он.
Эндрью, как в тумане, услышал собственный голос:
– Не знаю, какого вы мнения, доктор Сороугуд, но мне кажется, что течение болезни не совсем удовлетворительно.
– Да, есть две-три вещи, которые...-Сороугуд подергал узкую бородку.
– Мне показалось, что имеется небольшое расширение.
– О. этого я не думаю. Мэнсон.
– Температура очень неустойчива.
– Гм... пожалуй
– Извините мое вмешательство... Я прекрасно помню о разнице наших положений, но эта больная мне очень дорога. Не найдете ли вы возможным при данных обстоятельствах применить
Сороугуд покосился на Мэнсона. Лицо его изменилось, собралось в упрямые складки.
– Нет, Мэнсон, я не вижу в данном случае необходимости в пневмотораксе. Тогда не находил - и теперь не нахожу.
Последовала пауза. Эндрью не мог больше произнести ни одного слова. Он знал Сороугуда. его своенравие и упрямство. Он чувствовал такое физическое и душевное изнеможение, что не в силах был затевать спор, явно бесполезный.
Он слушал с неподвижным лицом, как Сороугуд важно излагал свое мнение о болезни Мэри. Когда тот кончил и стал обходить остальных больных, Эндрью вернулся к Мэри, сказал ей, что завтра придет опять навестить ее, и ушел из палаты. Раньше чем уехать из больницы, он попросил швейцара телефонировать к нему домой и передать, что он не приедет к ленчу.
Было около часа. Эндрью, попрежнему расстроенный, погруженный в мучительный самоанализ, почувствовал слабость от голода. Неподалеку от Беттерси Бридж он остановился перед маленькой дешевой чайной. Здесь заказал кофе и горячие гренки с маслом. Но он смог только выпить кофе, кусок не шел ему в горло. Он видел, что кельнерша с любопытством смотрит на него.
– А что, разве гренки нехороши?
– спросила она.- Я переменю тогда.
Эндрью отрицательно покачал головой. Спросил счет.
Пока девушка писала его, он поймал себя на том, что бессмысленно считает блестящие черные пуговицы на ее платье. Когда-то давно, в классе блэнеллийской школы, он вот точно так же не мог оторвать глаз от трех перламутровых пуговок. За окном, над Темзой, навис гнетущей тяжестью желтый туман огней. Как во сне, припомнил Эндрью, что сегодня ему надо быть в двух местах на Уэлбек-стрит. Он медленно поехал туда.
Шарп злилась, как всегда, когда он просил ее прийти в субботу. Но даже и она осведомилась, не болен ли он.
Затем, смягчив голос, так как Фредди пользовался у нее особым уважением, сообщила, что доктор Хемсон звонил ему сегодня утром два раза.
Она вышла из кабинета, а Эндрью продолжал сидеть за столом, глядя в одну точку перед собой. Первый пациент явился к половине третьего. Это был больной с пороком сердца, молодой клерк из департамента горной промышленности, которого направил к нему Джилл, и который действительно страдал от болезни сердечных клапанов. Эндрью посвятил ему много времени и внимания, задержал молодого человека, тщательно и подробно объясняя ему, как ему следует лечиться Под конец, когда тот полез в карман за своим тощим бумажником, он поспешно сказал:
– Нет, пожалуйста, пока не платите мне, подождите, пока я вам пошлю счет.
Сознание, что никогда он этого счета не пошлет, что он утратил жажду денег и снова способен презирать их, принесло ему странное утешение.
Потом вошла вторая посетительница, женщина лет сорока пяти, мисс Басден, одна из его самых верных поклонниц. У Эндрью при виде этой женщины упало сердце.
Богатая, себялюбивая, склонная к ипохондрии, она представляла собой более молодую и более эгоистичную копию той миссис Реберн, которую он когда-то вместе с Хемсоном навестил в лечебнице Иды Шеррингтон.