Цитадель

Стампас Октавиан

Наконец, к вечеру, брат Гийом полностью выбился из сил, он заметно шатался и спотыкался. Перепрыгивая с очередного камня на ствол поваленного дерева, он неожиданно сорвался и сильно подвернул ногу. Де Труа отлично слышал его крик. Хотел было приблизиться и помочь, но раздумал. Еще не пришло время.

Он заметил, что брат Гийом выполз из-за валуна и начал, орудуя своим ножом, обрезать ветки с лежащей сухой сосны. Топливо для ночного костра. Видимо, ногу он повредил сильно и решил заночевать в этом месте.

Когда тьма сгустилась,

а костер разгорелся, влекомый непреодолимым чувством, состоящим частью из любопытства, частью из какого-то непривычного, притягивающего страха, де Труа начал приближаться к тому месту где лежал преследуемый. Медленно, медленно, подолгу высиживая за каждым укрытием, внимательно всматриваясь в пламя костра и в ту желтоватую ауру, что поселяется в густой ночи вокруг живого пламени. Он никак не мог рассмотреть по какую сторону его находится брат Гийом. Темнота стояла плотной стеной вокруг костра и он умел быть частью темноты.

Где же он?! Может быть это уловка и он уже за спиной с занесенным над спиною преследователя кинжалом!

Где же он!

Де Труа был уже не более, чем в десяти шагах от костра и тут раздался знакомый, спокойный голос брата Гийома.

— Подходите, брат Реми. Подходите и садитесь.

Помедлив несколько секунд преследователь приблизился к костру.

Брат Гийом полулежал в неглубокой выемке под естественным навесом образованным сухими сосновыми лапами. Де Труа молча уселся по другую сторону костра.

— Ну, что же вы, — сказал лежащий, — спрашивайте. Стоило тащиться за мною в такую даль, чтобы теперь так растеряно молчать.

— Мне хочется спросить вас столь о многом, что я, просто не знаю с чего начать.

Де Труа пытался рассмотреть своего собеседника, без этого ему было трудно говорить. Брат Гийом лежал слишком далеко от костра и поэтому черты его облика можно было лишь угадывать.

— Прежде всего, конечно, мне хотелось бы узнать куда вы так стремились последние полтора дня. Ведь не к этому же поваленному дереву. И что вы не смогли отыскать здесь, несмотря на все усилия? Лежащий ответил не сразу.

— Об этом я расскажу вам в конце нашего разговора. Если вы будете способны меня понять.

Последнее заявление можно было счесть вызывающим, но де Труа не обиделся.

— Ну, хорошо. Ответьте мне для начала на несколько простых вопросов. Например, мне хотелось бы знать, не вы ли противодействовали пленению Саладина?

— Разумеется. И это было не так трудно сделать.

— Даже не покидая Агумон?

— В этом не было нужды. И вообще, поверьте, брат Реми, миром правит тот кто никогда не покидает своего дома. Своей цитадели.

Де Труа подбросил в огонь несколько веток.

— А Гизо?

— Что Гизо?

— Он по вашему приказу должен был меня убить?

— По моему. И вот почему. Этот юноша проходил то же поприще, что и вы. В своем стремлении наверх ваши дороги пересеклись. Вы, на его беду, оказались проворнее.

Или умнее. Вот и все объяснение. Поверьте, не из простой зловредности я поставил его перед необходимостью вас отравить. Просто дорог ведущих наверх меньше, чем желающих ими воспользоваться. Как-то надо выбирать. К тому же я вас предупреждал — придется пройти еще один круг испытаний. Мальчишку же этого, Гизо, мне даже несколько жаль. Он подавал большие надежды. Мог бы пойти очень далеко. Вы слишком рано ему встретились. Скажу даже больше, если бы была возможность выбирать, я выбрал бы его.

— А госпожа Жильсон?

— Ну, это… — брат Гийом махнул рукой, — просто очень опытная шпионка. Одна из десятков. К тому же всерьез влюбилась в этого бандита Рено.

— Понятно. Теперь я вот, что у вас спрошу. Я сам долго размышлял над этим, но ничего похожего на правдоподобное объяснение не пришло мне в голову. Каким образом орден тамплиеров смог поставить себя в такое привилегированное положение по отношению к папскому престолу? По моему разумению должно существовать нечто, что вызывает у римских первосвященников страх перед орденом. Может быть вы мне скажете, что это?

Брат Гийом порылся в складках своего истрепанного одеяния и бросил к ногам де Труа круглый черный футляр длиною примерно в две пяди.

— Что это? — поинтересовался брат Реми, взвешивая предмет в руке.

— Греки называют ее циста. В таких футлярах они хранили, во время морских путешествий, разного рода ценности. Морская вода даже за тысячу лет не разъест ее.

— И что же находится внутри?

— Евангелие Христа.

— Евангелие Христа?

— Да, — просто сказал брат Гийом, — собственноручные записи Иисуса Христа.

— Я не силен в христианской божественной науке, брат Гийом…

— Я знаю это. Поэтому поверьте мне на слово, обнародование этого документа привело бы если и не к полному крушению римской церкви, то к неисчислимым бедам. Каждый новый папа, принимающий тиару, получал возможность ознакомиться с этим документом и, оценив всю его серьезность и убедительность, решал, что легче подтвердить привилегии ордена, чем рисковать относительным благополучием христианского мира.

Брат Гийом тихо застонал — дало себя знать потревоженный перелом.

Де Труа продолжал вертеть в руках черный футляр.

— Но это… это, правда, не подделка? Это и в самом деле то, о чем вы говорите?

— Зачем вы хотите это знать? Известно, что заключенная в этой цисте рукопись всеми признается принадлежащей Иисусу Христу. Этого достаточно. Последним, кто согласился признать ее таковой был папа Луций.

— И, что вы, в дальнейшем, собираетесь делать с этим… документом?

— Я? Ничего. Я уже отдал его вам. Мне он больше не понадобится. Мне вообще мало что теперь может понадобиться. Не волнуйтесь, брат Реми, вам даже не придется меня убивать. Все будет значительно проще.