Цирк

Маклин Алистер

— Проверить что?

— Каждый звонок в наше учреждение и из него записывается на пленку. Исключение составляют звонки, сделанные по телефонам, снабженным шифровальными устройствами. Если повезет, через несколько минут у нас будет эта запись. А пока я хотел бы побеседовать с людьми, которые вынесли из клетки останки Фосетта. С каждым по очереди. Как я понял, один из троих — ваш дрессировщик тигров. Как его зовут?

— Мальтиус. Но… но он вне подозрений.

— Я не сомневаюсь, — терпеливо ответил адмирал. — Вы думаете, что при расследовании убийства допрашивают только

подозреваемых? Пожалуйста, пошлите кого-нибудь за Мальтиусом.

Мальтиус, темноглазый болгарин с открытым лицом, был явно очень расстроен.

— Вам не из-за чего так расстраиваться, — доброжелательно обратился к нему адмирал.

— Это сделали мои тигры, сэр, — ответил болгарин.

— Вы единственный человек, которого ваши тигры не тронули бы. Или они могут наброситься и на вас?

— Не знаю, сэр. Если человек спокойно лежит, тигры вряд ли его тронут. — Мальтиус заколебался. — Но при некоторых обстоятельствах они могут растерзать и лежащего неподвижно.

Адмирал терпеливо ждал объяснений, и Мальтиус продолжил:

— Если их спровоцировали. Или…

— Да?

— Или если звери почувствовали запах крови.

— Вы в этом уверены?

— Разумеется, он уверен!

Адмирал, который не вполне сознавал, насколько дороги Ринфилду его люди, был поражен его резким тоном.

— А что вы думаете, сэр? Мы кормим тигров кониной и говядиной — сырым мясом, которое пахнет кровью. Тиграм не терпится схватить мясо, и они рвут его зубами и когтями. Вы когда-нибудь видели, как кормят тигров?

Адмирал воочию представил, как погиб его подчиненный, и невольно вздрогнул.

— Не видел и вряд ли когда-нибудь захочу видеть! — Он снова повернулся к Мальтиусу: — Значит, могло быть так, что Фосетта ударили ножом и бросили в клетку живым, неважно, в сознании или без сознания, ведь у мертвых кровь не течет.

— Не исключено, сэр. Только сейчас уже невозможно найти на теле ножевую рану.

— Это я понимаю. Дверца клетки была заперта снаружи. Можно ли ее запереть изнутри?

— Нет. Изнутри дверцу можно закрыть только на задвижку. Она не была закрыта.

— Разве это не удивительно?

Мальтиус впервые еле заметно улыбнулся.

— С точки зрения дрессировщика, тут нет ничего удивительного. Перед тем как войти в клетку, я снаружи вставляю ключ в замок и оставляю его в таком положении. Оказавшись внутри, я закрываю дверь на задвижку: нельзя допустить, чтобы она случайно открылась сама или от толчка одного из тигров и чтобы тигры вышли погулять. — Мальтиус улыбнулся еще раз, но опять без особой радости. — Это и для меня важно. Если что-то пойдет не так, как надо, я всегда могу отодвинуть задвижку, выйти и повернуть ключ снаружи.

— Благодарю вас. Вы не могли бы пригласить вашего друга…

— Его зовут Генрих. Генрих Нойбауэр. Он дрессирует львов.

— Мне бы хотелось с ним поговорить.

Расстроенный дрессировщик ушел.

— Мне кажется, что он очень огорчен, — заметил адмирал.

— А вы бы не расстроились на его месте? — Голос Ринфилда снова прозвучал довольно резко. — Дело не только в том, что Мальтиус чувствует себя лично ответственным.

Его тигры впервые попробовали вкус человеческого мяса. А как вы понимаете, Мальтиус и сам из человеческой плоти.

— Я об этом не подумал.

Адмирал задал Нойбауэру несколько не связанных между собой вопросов и попросил пригласить Бруно. Когда тот приблизился, адмирал сказал:

— Вы единственный, с кем я действительно хотел поговорить. Двое других были только прикрытием — приходится быть осторожным, ведь за нами наблюдают и сотрудники цирка, и полиция. Некоторые полицейские считают меня важным начальством из управления. Другие думают, что я из ФБР, хотя не ясно, что заставляет их делать подобные выводы. Ужасный случай, Бруно, ужасный случай. Похоже, бедный Фосетт был прав: на нас нажимают изо всех сил, чтобы выяснить, сколь велико наше желание попасть в Крау. Что ж, я уже доведен до крайности. Откуда нам знать, кто будет следующим? Я не имею права, да и никто не имеет права в таких обстоятельствах просить вас участвовать в этом деле. Даже у патриотизма есть предел. Пилгриму и Фосетту их патриотизм не слишком-то помог, верно? Отныне вы свободны от любых обязательств по этому делу, реальных или воображаемых.

— Говорите только за себя. — Голос Ринфилда оставался все таким же резким. Все, что касалось любимого цирка, директор считал своим личным делом. — Погибли двое хороших людей. Вы хотите, чтобы их смерть была напрасной? Я еду в Европу.

Адмирал прищурился и повернулся к Бруно:

— А вы?

Бруно молча посмотрел на него с выражением, похожим на презрение.

— Ну что ж… — На короткий миг адмирал пришел в замешательство. — Вернемся к началу. Если вы согласны рискнуть, я приму ваши жертвы. Знаю, это крайне эгоистично с моей стороны, но нам очень нужны документы из Крау. Не стану благодарить вас, потому что, честно говоря, не знаю как. Самое малое, что я могу для вас сделать — это позаботиться о вашей безопасности. Я пошлю к вам пятерку своих лучших людей, скажем, под видом журналистов. Потом, когда вы подниметесь на борт корабля…

Бруно тихо, но решительно прервал адмирала:

— Если вы приставите к нам хоть одного из своих людей, никто из нас никуда не поедет, в том числе и я. А из того, что мне сказали, я понял по крайней мере одно: если я не поеду, то и никому другому нет смысла ехать. Исключение — доктор Харпер: погибший ручался за него, а лучшей рекомендации и быть не может. Что же касается других ваших людей — кто, по-вашему, убил Пилгрима и Фосетта? Без их защиты у нас, возможно, еще есть кое-какие шансы.

С этими словами Бруно повернулся и пошел прочь. Адмирал смотрел ему вслед с легкой обидой, внезапно растеряв все слова, что случалось с ним крайне редко. От необходимости делать какие-либо комментарии по поводу последних слов Бруно его избавило появление сержанта полиции, который принес с собой небольшой черный ящичек. Ринфилд был почти уверен, что подошедший обычно не носит полицейскую форму. Да, что касается местного колорита, Чарльз (именно так Ринфилд мысленно называл этого человека) не упускал ни единой мелочи.