Цирк
Шрифт:
Вздохнув, Элиса в конце концов оставила попытку что-либо понять. Когда ее муж начинал действовать, предугадать, где он может оказаться, было невозможно. Им руководил случай, и следовал он всегда своими собственными путями. Во время его последних отлучек Элиса получала телеграммы из Галисии, Марокко и Андалузии.
Телеграмма могла означать и то, что его постигла неудача. В опасных ситуациях мифотворчество было его защитным рефлексом. Чуя нависшую угрозу, он ускользал. Что-то неподвластное ему заставляло его с безумной поспешностью набрасывать
Элиса положила телеграмму на стол и оперлась на перила галереи. Сад медленно таял в надвигающихся сумерках. Лус-Дивина и Ненука болтали, сидя под деревом.
– А мне говорили, что никто не хотел больше ему верить в долг и он уехал в Мадрид просить милостыню.
– Какие враки! – ответила Лус-Дивина. – Я уверена, что ты это сама выдумала.
Наступило молчание, и, пока оно длилось, сумерки словно сгустились. Голос Ненуки произнес:
– Не знаю… Интересно, что он сейчас делает.
Элиса ушла на кухню в смятении, словно ей раскрылась какая-то тайна. Ведь сама она целый день именно об этом и думала, несмотря на благие намерения не слишком беспокоиться об Уте, убеждая себя, что «отец его так не бросит», что «всегда найдутся друзья, которые ему помогут», и т. д. и т. п.
В этот день Ута совершил два поступка, которые дал себе слово никогда не совершать: во-первых, написал отцу письмо, полное оскорблений; во-вторых, для поднятия духа выпил несколько рюмок коньяку.
Когда он выходил из гостиницы, портье подал ему счет. Чтобы не платить, Ута решил пожертвовать чемоданами. На Алькала он взял такси и дал шоферу адрес своего брата, жившего на Эль-Висо. Увидев Уту, горничная отказалась его впустить. Он настаивал. Она вернулась с конвертом от Мартина, сказав, что господин только что ушел.
Ута извлек из конверта тысячу песет и стал обходить кафе на Гран Виа. У него было смутное ощущение, что судьба готовит ему ловушку, и он решил подавить свое дурное настроение этим наилучшим из возможных способов. В городе столько сердечных людей и прекрасных женщин. Устав наконец кружить по Гран Виа, он вошел в танцевальный зал.
Там он сдал пальто гардеробщику и неторопливо направился в бар. На табурете с краю в одиночестве сидела женщина. Ута потребовал две рюмки «Карла I». Удивленная женщина обернулась, чтобы поблагодарить его. Ута слегка поклонился. Он начинал видеть все в радужном свете и чувствовал властную потребность блеснуть. Знаком он попросил женщину подождать и пошел в зал купить цветок.
Когда он возвращался, танцующие пары покидали площадку и прожектор освещал дверь слева, привлекая к ней внимание публики. Оркестр заиграл веселую мелодию, которую какая-то женщина рядом с Утой окрестила «Я буду твоей до зари». Свет бронзовых ламп под стеклянными колпачками окружал столики в зале туманным зеленым ореолом. Чтобы пройти к бару, нужно было кружным путем добраться до коридора и спуститься по лесенке, отмеченной
Остановившись у колонны, похожей на искусственную пальму, Ута улыбнулся цветочнице. Он нес в руке розу, изящно держа ее двумя пальцами, и, проходя по вестибюлю, взглянул на себя в зеркало. Затушеванное полумраком лицо заворожило его. Со своими откинутыми назад волосами, острой бородкой и высоко поднятыми бровями он походил на водевильного офицерика, забияку и искателя приключений.
Но вот в зеркале появилась певица – великолепная в ослепительном свете направленных на нее прожекторов. Раздались аплодисменты, и Ута обернулся, чтобы разглядеть ее как следует. Мерцая, словно драгоценность, в своем наряде, усыпанном блестками, в юбке из развевающихся лент, женщина передвигалась по площадке, точно одурманенное светом насекомое.
На мгновение Ута представил себе, будто аплодисменты относятся к нему, а не к актрисе, и шутовски раскланялся на все стороны, подняв руки над головой.
– О, благодарю, благодарю.
Но тотчас же, вспомнив наказы Элисы, пробормотал:
– Не надо, не стоит растрачивать себя на пустяки.
Острые груди женщины, казалось, царили над толпой. Ута, сделав над собой усилие, облизнул губы и, как лунатик, направился к стойке, где его ожидала незнакомка.
– Возьми, прелесть, – сказал он, протягивая ей розу. – Маленький подарок.
Улыбаясь, женщина повернулась на своем табурете, чтобы Ута мог приколоть розу к ее платью.
– Я думала – вы ушли, – сказала она, когда он наклонился.
Ута пропустил мимо ушей ее замечание и заказал бармену еще рюмку коньяку.
– Вы здесь в первый раз?
– Да, в первый.
– Не знаю почему, но я готова поклясться, что где-то вас видела.
– Очень возможно.
– Вы, верно, нездешний?
– Нездешний.
– И далеко вы живете?
– Как когда. Каждую неделю я переезжаю.
– Вы любите путешествовать?
– Вот еще, – ответил он небрежно. – Меня выгоняют, потому что я не плачу.
Женщина расхохоталась и погладила его руку.
– Вы странный, – сказала она. – Я чуть было не поверила, что вы говорите всерьез.
Ута дружески похлопал ее по руке.
– Я стараюсь забыться, – сказал он.
– Забыться?
Она опять хотела что-то спросить, но Ута решил опередить ее: если уступить ей инициативу, возникнет опасность, что разговор безнадежно завязнет.
– В жизни не всегда делаешь то, что хочется, – заметил он.
– Уж это известно. Я и сама…
– Долг призывает нас именно тогда, когда мы меньше всего этого желаем… Например, сегодня я хотел бы остаться с тобой…
Чувствуя на себе взгляд темных, влажных глаз женщины, от печально махнул рукой и крепко сжал рюмку.
– Но не могу.
– Не можете?
– Да, не могу. Я только что получил приказ и должен немедленно возвращаться.
– Возвращаться? – повторила она, как эхо, – Куда?