Шрифт:
Геннадий МЕЛЬНИКОВ
ЦИРК УЕХАЛ, А КЛОУНЫ ОСТАЛИСЬ
Приемный пункт не работает. Нет тары.
Администрация.
Цезарь Кондратьевич Недосекин - семидесятитрехлетний, невысокого роста, полный мужчина - поднялся, как обычно, в пять часов утра и начал собираться на работу. Вставив зубные протезы, отмокавшие всю ночь в поллитровой банке на подоконнике, он сразу помолодел и, если бы только не разгибающиеся до конца в локтях руки, отставленные назад, как у пловца на стартовой тумбочке, то ему можно было бы дать не более шестидесяти лет.
Ежедневный заработок Цезаря Кондратьевича зависел не только от таких, казалось бы, мелочей,
Вот и сегодня, перекинув через плечо ремень спортивной сумки, Цезарь Кондратьевич вышел из третьего подъезда девятиэтажки на скудный ландшафт двора навстречу расширяющемуся рассвету. Троллейбусы еще не ходили, да он и не пользовался ими: до его участка всего одна остановка.
Зеленая зона между проезжей частью Второй продольной магистрали и Северным городком шириною около пятидесяти метров протянулась от одиннадцатой больницы до проспекта Металлургов. Наличие специализированного магазина, плюс недостаточная освещенность в ночное время, превратили этот участок в своего рода зеленый ресторан для "аликов" и Эльдорадо для "изыскателей". Но ненадолго...
Указ, о котором почти все газеты ошибочно (по мнению Цезаря Кондратьевича) писали, что он вызвал всенародное одобрение ("алики" и "изыскатели" не одобрили ведь, а это не такая уж и малая часть населения не только РСФСР, но и всего Союза), ураганом пронесся по зеленому массиву, произведя опустошительные разрушения. Некогда оживленное место стало мертвее Мертвого моря. А когда на аллее стали безбоязненно появляться женщины и дети, соседка Цезаря Кондратьевича забросила свой участок и подалась в проводники Министерства путей сообщения. В распоряжении Недосекина оказалась почти вся территория. Да что толку? Теперь за день он собирает урожай в десять раз меньше, чем было раньше.
Так и сегодня. Обойдя свой участок по замысловатой замкнутой, несамопересекающейся кривой кратчайшей длины, Цезарь Кондратьевич между делом, сам того не подозревая, решил практически дотоле не поддающуюся математикам проблему коммивояжера и парочку задач из теории плоских графов. А награда за это? Всего лишь две бутылки из-под "бормотухи", оставленные в разных концах парка, вероятно, одичавшими "аликами".
Итого - сорок копеек, (Низкий поклон тому начальнику, который своим мудрым решением повысил стоимость пустых советских бутылок до двадцати копеек, спасибо его жене, или теще, если они работают в центральном приемном пункте стеклопосуды).
А что можно купить на сорок копеек из продуктов питания? Не так уж и мало: булку хлеба за шестнадцать копеек и литр молока, или пачку закусочных пельменей, или килограмм картошки и двести грамм жира, возможны варианты с сахаром, растительным маслом, вермишелью, но для этого нужно накопить деньги за несколько дней. Особенно помогают экономике ливерная колбаса, соленая килька, летом овощи. Так что прожить на сорок копеек в день вполне реально, а если сравнить его материальный потенциал с потенциалом дикаря самого захудалого племени в бассейне Амазонки, где и понятия не имеют об этих самых копейках, то вообще...
Возвращался домой Цезарь Кондратьевич уже засветло.
С двумя бутылками Цезарь Кондратьевич в приемный пункт не идет - это не эстетично: так поступают только совсем опустившиеся "алики", у которых "горят трубы" и не хватает этих самых сорока копеек на кружку пива. Он идет сдавать бутылки, когда их накопится не менее десяти, и идет сдавать в будний день, когда в очереди в основном пенсионеры.
Дома Цезарь Кондратьевич поставил найденные бутылки за газовую плиту. Там уже стояло четыре. Еще заход-два и... Нет, вероятно, придется нести их завтра, если даже не будет десять: до пенсии еще девять дней, а у него тридцать копеек и четвертинка серого хлеба.
Да, кстати... Цезарь Кондратьевич задумался. Он каждый день в это время задумывался над одним и тем же... Что-то непонятное с ним происходит, вернее - не с ним, а с его пенсией. Со ста тридцатью двумя рублями. Куда она девается?
Не проедает же? Не еду он собирает бутылки... Зачем?
А пенсия? Куда расходятся эти сто тридцать два рубля? Почему ему постоянно не хватает денег? Квартирная плата?
– ерунда: шесть восемьдесят. Свет нагорает на полтора. Ну и по мелочам - мыло, спички, электрические лампочки... Да, лампочки!
Цезарь Кондратьевич прошел в угол комнаты, где за сервантом стояла картонная коробка из-под телевизора, открыл ее... Почти на треть она была заполнена электрическими лампочками. И хотя он видел их не впервые, выражение недоумения появилось на его лице, как появлялось ежедневно, когда он подымал крышку. Зачем ему столько?.. "Нет, - подумал он, как вчера, позавчера и год назад, - нужно проконсультироваться у психиатра. Что-то со мною творится неладное".
Ровно в одиннадцать часов Цезарь Кондратьевич сел в кресло, сделал глубокий вздох, закрыл глаза и... умер, как он делал ежедневно на протяжении вот уже почти трех лет. Тридцать семь минут находился Цезарь Кондратьевич в состоянии клинической смерти, и все это время радиосвязь между спутниками и станциями слежения происходила на фоне незначительных, но, все-таки, заметных помех.
В одиннадцать тридцать семь тело Цезаря Кондратьевича стало биться в конвульсиях, будто все его конечности начали дергать за привязанные невидимые нити. Не переставая корчиться, словно исполняя дикий танец, тело поднялось из кресла и ломающейся походкой поплелось на кухню. Там оно взяло пластмассовое ведро для мусора и возвратилось в комнату к коробке с электрическими лампочками. Руки дергающейся марионетки, неожиданно приобретя плавность, осторожно вытащили из ящика и положили в ведро двенадцать лампочек по сто ватт. С ведром тело подошло к креслу, село в него, наклонилось... Раздались хлопки лопающихся баллонов, хруст стекла.
Придя в себя, Цезарь Кондратьевич долго сидел над ведром, рассматривая крошево на дне его. "Что со мною?
– с тревогой спрашивал он себя, теряясь в догадках.
– Ясно, что схожу с ума. Нет, идти к врачу нужно не откладывая".
Приняв это решение. Цезарь Кондратьевич отнес мусорное ведро на кухню и успокоился до следующего дня.
Назавтра Цезарь Кондратьевич добыл пять бутылок и присовокупив к ним те шесть, что были за газовой плитой, отнес их в приемный пункт. На полученные два рубля - одну бутылку забраковали - он купил неизменную булку хлеба, пачку маргарина и... три электрические лампочки.