Цирк проклятых

Гамильтон Лорел Кей

И все же я сказала:

— Да.

— В самом деле?

Я кивнула.

— Энтузиазма не замечаю, — сказал он.

— Я знаю, что должна прыгать от радости, но сейчас я просто опустошена.

— Ты много пережила за последние дни. Некоторая оглушенность вполне естественна.

И почему я не была счастлива избавиться от Жан-Клода? Почему я не испытывала облегчения, узнав, что

я не его слуга? Потому что мне будет его не хватать? Глупо! Смешно! Истинно.

Когда о чем-то думать трудно, думай о чем-нибудь другом.

— Итак, теперь все знают, что ты вервольф.

— Нет.

— Тебя положили в больницу, и ты уже выздоровел. Они, я думаю, догадались.

— Жан-Клод спрятал меня, пока я не выздоровел. Сегодня я первый день как вышел.

— Долго я была без сознания?

— Неделю.

— Ты шутишь!

— Три дня ты была в коме. Врачи все еще не знают, почему к тебе вернулось самостоятельное дыхание.

Я подходила к краю великого Вовне. Но не помню туннеля света или голосов. Вроде как меня обдурили.

— Я ничего не помню.

— Ты была без сознания, тебе и не полагается ничего помнить.

— Слушай, сядь, пока у меня шея не заболела на тебя смотреть!

Он подтянул кресло и сел возле кровати, улыбаясь мне. Хорошая у него улыбка.

— Значит, ты вервольф.

Он кивнул.

— Как это случилось?

Он уставился в пол, потом поднял глаза. И лицо у него было такое грустное, что я пожалела о своем вопросе. Я ожидала красочного рассказа о пережитом страшном нападении.

— Попалась плохая сыворотка на прививке от ликантропии.

— Попалась — что?

— Ты слышала.

У него был озадаченный вид.

— Укол плохой сыворотки?

— Да.

У меня физиономия стала разъезжаться в улыбке.

— Это не смешно, — сказал он.

Я затрясла головой:

— Совсем не смешно. — Я знала, что глаза у меня искрятся, но я еле могла не расхохотаться во всю глотку. — Но признай, что тонкая ирония здесь есть.

Он вздохнул:

— Ты сейчас лопнешь. Давай смейся на здоровье.

Я так и сделала. И смеялась, пока грудь не заболела, а Ричард не стал хохотать вместе со мной. Смех тоже заразителен.

49

В

тот же день позже доставили дюжину белых роз с запиской от Жан-Клода. В ней говорилось: «Вы от меня свободны. Но я надеюсь, что вы так же хотите видеть меня, как я вас. Ваш свободный выбор. Жан-Клод».

Я долго смотрела на эти цветы. Наконец я попросила сестру отдать их кому-нибудь другому, или выбросить, или вообще сделать с ними, что ей захочется. Мне же хотелось убрать их с глаз долой. Значит, меня все еще тянет к Жан-Клоду. Может быть, в темных уголках души я его даже люблю немного. Не имеет значения. Любовь к монстру людей до добра не доводит. Это правило.

Естественно, мои мысли вернулись к Ричарду. Он тоже из монстров, но он живой. Преимущество по сравнению с Жан-Клодом. И разве он меньше человек, чем я — владычица зомби, вампироборец, некромант? Мне ли капризничать?

Не знаю, куда они девали все остатки тел, но полиция так и не спросила. Спасла я там город или что, все равно — это было убийство. С точки зрения закона, Оливер ничем смерти не заслужил.

Я вышла из больницы и вернулась на работу. Ларри остался. Он сейчас учится охоте на вампиров. Храни его Бог.

Ламия действительно оказалась бессмертной. Что, как я понимаю, означает, что они не могли вымереть. Просто они всегда, очевидно, были редки. Жан-Клод добыл для нее грин-кард и взял на работу в «Цирк проклятых». Не знаю, позволил ли он ей размножаться — я после выхода из больницы в «Цирке» не была.

Мы с Ричардом наконец устроили свое первое свидание. Оформили его очень традиционно: ужин и кино. На следующей неделе собираемся в пещеры. Он обещал, что подводных туннелей не будет. И губы у него самые мягкие из всех, что мне случалось целовать. Да, он раз в месяц покрывается шерстью. У каждого свои недостатки.

Жан-Клод не отстал. Он посылает мне подарки, я их отсылаю обратно. Мне придется говорить «нет», пока он не отстанет или пока ад не замерзнет — что раньше.

Женщины жалуются, что не осталось одиноких мужчин с нормальной ориентацией. А мне, понимаешь, еще зачем-то надо, чтобы он был человеком.