Цирк "Гладиатор"
Шрифт:
— Дусенька, на шосточке там жаркое… По лафитничку поднеси нам с устатка… Ишь погоды–то ноне какие, одно слово — вымокли.
Он разделся до нижнего белья и, почёсывая седую грудь, стал помогать жене собирать на стол; слазил в подпол — за водочкой, настоянной на можжевельнике. Сам разлил по лафитничкам, ждал, когда Верзилин с Никитой переоденутся в сухое.
Верзилин и Никита от вина отказались.
Макар Феофилактович перекрестился, выпил все три лафитника, налил четвёртый, потянулся к капусте, говоря Верзилину, подвинувшему ему тарелку: «Не извольте беспокоицца, мне одну шшопоточку»; выпил, похрустел капустой, обсосал пальцы и вышел. Скрипнула дверь. Возвратившись, сообщил:
— Вызвездило. Оно и правильно:
— Это что за штука? — поинтересовался Верзилин.
Подхватив кота, посадив его на свои колени, обтянутые белыми кальсонами, Феофилактыч объяснил охотно:
— А праздник такой. Свистули продают. Все свистят. Свист — отсюда свистунья.
Он долго рассказывал о празднике, потом сделал страшное лицо, дунул в морду сонному коту, затопал, захохотал, радуясь тому, как тот обалдело заметался по комнате.
Позже, из темноты, ещё долго слышался его весёлый говорок. Верзилин лежал на спине, молчал. Не спалось. О Пытле и Румянцеве думалось без злобы. Отчего–то было очень покойно. Он приподнялся на локте и приоткрыл оконную занавеску. На улице было черно. За косыми досками ограды маячил красный огонёк — видимо бакен. Потом он различил гребёночку леса и над ней — небо. Оно было ясным; сверкали звёзды. «Не обманул старик», — подумал Верзилин и, припоминая его рассказ о свистунье, заснул.
Разбудило его яркое солнце. Дуся в подоткнутой юбке мыла пол. Взгляд Верзилина скользнул по косарю, по тазу с водой, по водяным подтёкам, наткнулся на Дусины ноги, торопливо перескочил на стену («Какие симпатичные обои») и задержался на позеленевшей лампадке. Потом Верзилин повернулся к Дусе спиной, приоткрыл занавеску. Макар работал; весело взлетал в его руках топор, звонкие сочные щепки отскакивали пружинисто в стороны, щёлкались в забор, в упругое просмолённое дно лодки. Голубая ширь реки простиралась до самого леса. Верзилин ткнул створку окна, оно распахнулось, в комнату ворвалось пение птиц, звон собачьей цепи, стук топора, кряканье уток, кудахтанье кур, журчание ручья. Утро! Ох и хорошо всё–таки жить на свете, чёрт возьми!
Хорошо выйти во двор, вдохнуть запах реки, окатиться колодезной водой, побороться с Никитой под угрожающий рык собаки.
Завтрак был праздничный.
Макар Феофилактыч хлебнул «можжевеловой» — разговорился.
Днём пошли в город. Лестница никак не давалась старику. Пришлось его поддерживать под руки. На горе долго вытирали ноги о зелёную мокрую траву. В воздухе плыл малиновый звон — раскатывался, переливался, гудел. Нарядные, весёлые горожане шли по промытым дождём улицам. В обжорке пахло пирогами, поджаренным мясом, гороховым киселём, дымком. Около жаровен толпились люди — закусывали. Верзилин не утерпел — купил три бутылки «кислых щей»; ударило в нос; вкусно! Больше всего понравилось Феофилактычу. Хотя и был сыт, но косился на глиняные плошки с дымящимся ливером — глаза завидуют, а ведь не съешь; Дусенька только что накормила дома. Пошли дальше. Толпа. Говор. Смех. Свист. Шныряют мальчишки. Ох и здорово! До самого Александровского сада площадь уставлена балаганами, ларьками — из парусины, из досок. Всё битком набито игрушками: мужик с медведем по очереди лупят по наковальне; раскланивается пильщик с деревянной пилой — пилит; курицы мотают шарнирными шеями, клюют зерно — болтается шарик, дёргает их шеи за ниточки; гипсовый кот (а может, собака — не поймёшь) сидит, скалится, в спине щель — спускай медяки, копи деньги, будешь богатым; рядом, чуть поменьше, император — говорят, Наполеон, а может быть, Александр Первый — в лосинах, в треуголке… Глаза разбегаются — чего тут только нет! Но больше всего свистулек — глиняные, деревянные, жестяные. Они свистят на все голоса: протяжно и прерывисто, пронзительно и мелодично. Вот свисток, с горошиной — она перекатывается, дребезжит, мечется, бьётся о стенки.
Верзилин подошёл, сразу же отгородил своей широкой спиной торговца от покупателей. Не смог отвести глаз от игрушек. Рядом с раскоряками свистулями стояли глиняные барыни в кринолинах — упёрли свои руки–колбаски в бока, расплываются в застенчивых улыбках. До чего хороши! На юбках солнышки всех цветов, пуговицы золотые блестят. Не жалеют дымковские мастера яичного желтка, подкладывают его в краску, оттого и блестят их игрушки, оттого и падают пятаки да семишники в их карманы. Нет, не пройдёшь мимо такой штуковины — купишь.
Верзилин достал бумажник, вытащил деньги. Взял барыню за шляпу, сунул в карман; взял девицу с вёдрами на коромысле — опустил следом; взял свнстулю–раскоряку, дунул — фю! фю! — рассмеялся. Обернулся — ни Никиты, ни Феофилактыча. «Куда они исчезли?» — подумал. Да где тут, разве найдёшь в этой толпе! Рядом мальчишка выстрелил из пугача — пык! — пробка на верёвочке болтается. Верзилин снова склонился над ящиком, взял двумя пальцами коня глиняного, сдул с него соломинку, полюбовался, положил в карман. Набил полные карманы.
— Вот это по–нашему! — обрадовался мужичишка.
А Верзилин пошёл, глядя поверх голов, отыскивая Никиту. Весело, интересно. Все со свистульками — даже взрослые. Свистят. Вот Никитина голова плывёт над толпой. Верзилин пошёл быстрее, расталкивая людей, посмеиваясь, отшучиваясь, иногда извиняясь. У балагана остановился: опять блестят сусальным золотом игрушки, ну и хороши! Солнце так на них и играет. Аккуратный стриженый мальчик нерешительно просит папу:
— Папа, купите этого коника.
Папа поправил котелок, покосился на маму (та держит светлый зонтик, закрывается от солнца), начал выговаривать:
— Куда тебе этот бесформенный кусок глины? Ни конь, ни корова, не поймёшь что. Если бы всё это делалось не приватным образом, то есть было бы сосредоточено в руках земства, то таких игрушек никогда бы не выпускали.
Верзилин поспешно прикрыл свои карманы — не ровён час, увидят, что они битком набиты этими игрушками, засмеют. Боком–боком — подальше, в толпу. «И зачем я накупил столько?» Он смущённо оглянулся, вытащил свистулю–барашка (нет, хороша!), дунул:
— Фюить!
Продают портсигары и спичечницы из полированного берёзового корня. Верзилин постоял, полюбовался; пошёл дальше, опять дунул в свистулю:
— Фюить!
А вот и гармоники, малиновы меха. Хоть сейчас пляши! Ноги сами в пляс просятся.
Стрижи в небе летают, крест на кафедральном соборе блестит; под крестом часы огромные; уже два часа. Где же Никита с Феофилактычем? Во–он Никитина голова. Ага, каруселью любуется. Красиво! На деревянных лошадках парни сидят, девицы; колокольчики–бубенчики позванивают.
Идёт дядька, рукой взмахивает, из рукава мячик разноцветный на резинке выскакивает. Дядька кричит:
— Подходи — подешевело, налетели — не берут! На резинке воробей, самый опасный зверь!
Раз — Верзилину в живот! Верзилин шутливо погрозил пальцем. Мальчишка рядом дунул в цветную бумажку — она круто развернулась, стала длинной: «Эх, покупайте тёщин язык!» Верзилин рассмеялся, начал снова продираться сквозь толпу. На парнях яркие рубахи, пояса с кистями, на женщинах пёстрые кофты. Стоят, пареные груши за обе щеки уписывают, маковые лепёшки грызут — праздник!