Чужой
Шрифт:
Торговлю я курировал недолго. Как только от продавцов ниточки потянулись к директорам магазинов и крупному районному начальству, словом, когда я нечаянно задел интересы торговой мафии, меня сразу же отстранили и назначили контролировать другую область, стараясь подсовывать несущественные материалы.
Однажды мне передали неперспективное, как считали прокурор и мои коллеги, дело о взятке. Материал был действительно сырой, но тем интереснее мне было работать. Собрав неопровержимые улики, я переслал документы прокурору, тот возбудил уголовное дело и направил его в суд. Взяточника осудили. Узнав о приговоре, я пожалел, что не отказался от этой работы. Осужденный работал не слишком большим начальником одного из подразделений таксопарка, был уже в годах, преступление совершил
Впрочем, порой люди и этого клана не брезговали мелкими хищениями. Их толкала на преступление не бедность, не нищета, а неуемная алчность.
Однажды к нам позвонил человек, представился сторожем дома отдыха и собщил, что его директор - вор.
– Приезжайте - сами увидите, - заключил он.
Из его слов следовало, что директор задумал похитить с базы простыни. За молчание сторож получил бы свою долю краденого, но по какимто соображениям сдал начальника. Мы встретились со сторожем, уточнили день и время, когда машина должна была забрать "товар", остальное было делом техники. Мы задержали расхитителя с поличным. Теперь уже не помню точно, на какую сумму было совершено хищение, по-моему, в пределах восьмисот рублей. При задержании директор вел себя весьма агрессивно, грозил нам страшными карами со стороны вышестоящих инстанций, а у меня в кабинете вдруг сник и стал похож на нашкодившего мальчишку:
– Сам не знаю, как это получилось... Бес попутал. Поймите, это в первый и последний раз. Отпустите меня, ведь вам ничего не стоит. У меня жена, дети, сын в институте учится...
Мне стало жаль этого пожилого человека, и чтобы немного успокоить его, я сказал:
– Сам по себе факт, конечно, неприятный, если не сказать больше. Но мне кажется, волноваться вам не стоит. Ведь вы же член партии, так? Значит, характеристики у вас будут положительными. Думаю, что с учетом всех обстоятельств суд оставит вас на свободе.
– Нет, этот вариант мне на подходит. Суд! Вы понимаете, о чем вы говорите? А может... Может, заберете себе эти чертовы простыни - и дело с концом?!
– А вы-то понимаете, о чем говорите?
– Мало? Да, конечно, что это я... Так я вам еще денег принесу, сколько скажете, столько и принесу. Пожалейте меня, ведь меня могут исключить из партии.
"Ну и скотина же ты", - подумал я, а вслух сказал:
– Забудьте все, что вы мне здесь предлагали. Я бы на вашем месте о другом подумал. Тут того и гляди в тюрьму посадят, а вы о своем партбилете печетесь.
– В тюрьму меня не посадят, я и сам знаю, а вот что я буду делать без партии? Вы как коммунист должны понять меня.
Меня вывела из себя его наглость и самоуверенность: он явно был убежден, что закон писан не для него, и я заговорил, с трудом сдерживаясь, чтобы не сорваться на крик:
– К счастью, я не коммунист. И в вашей партии никогда не был. И вступать не собираюсь!
– Как же это? Как же вы работаете в таких органах?
– А вот так и работаю! Для меня главное - это закон, хотя вам это не понять. А еще существует честь и совесть, которой, похоже, у вас нет.
Он, видимо, сообразил, что со мной лучше говорить по-другому и снова попытался разжалобить меня. Стал рассказывать, как прослужил двадцать пять лет в Советской Армии прапорщиком, вступил там в партию, после увольнения работал инструктором в райкоме КПСС, а теперь вот директором дома отдыха. Я перебил его.
– Скажите, а вы не в строевой части служили?
– Да нет, в основном по хозяйственной части, заведовал имуществом...
– Значит, были кладовщиком? Скажите на милость, для чего кладовщику, выдающему сапоги и портянки, коммунистическая идеология?
Директор часто заморгал, явно не понимая меня.
– Молчите?
– сказал я, невольно повышая голос.
– Так я вам отвечу. Потому что по вашим понятиям, если кладовщик не будет коммунистом, он может
Я уже давно перешел на крик.
– К счастью, ваше время проходит. Подпишите протокол и можете идти.
Он молча повиновался. Я смотрел на его ссутулившуюся спину, когда он шел к двери, и думал о том, что, наверное, зря распинался перед ним. Кто он такой? Человечек, знающий, что пока он в номенклатуре райкома, его могут назначить на любую руководящую должность. Это предел его потребностей. Ни о чем ином он думать не хочет и не может.
А его удивление, что я не в партии, было действительно искренним. Будучи министром внутренних дел, Федорчук издал приказ, согласно которому сотрудником отдела борьбы с хищениями социалистической собственности мог стать только член партии. Думаю, смысл этого приказа понятен. Поскольку совершать крупные хищения и брать взятки могли только коммунисты, сидящие на руководящих должностях, то и право расследовать эти преступления, а точнее, прикрывать их, получали исключительно члены партии.
Конечно, к тому времени я уже многому научился. Я понимал, что, по существу, поддерживаю ненавистную мне политическую систему, привлекая к уголовной ответственности стрелочников. А неприкасаемые из высших эшелонов, сведения о махинациях которых мне постоянно поступали, были по-прежнему недоступны для меня.
Я решил сменить тактику.
Если первое время я лез на рожон, почти не имея доказательств, то теперь я сделал вид, что собираюсь работать так, как того хочет руководство. Мне нужно было доверие начальства, чтобы заняться настоящим делом, иначе я бы перестал себя уважать.
Так началась эта жестокая борьба, которую в конечном итоге я проиграл. Я шел наугад, вслепую, я был одинок и переоценил свои силы, как ни горько сейчас сознавать это.
Надо сказать, что политическая система, созданная в нашей стране после Октябрьского переворота, была устроена таким образом, что истинные виновники преступности никогда не оказывались на скамье подсудимых.
Система свято оберегала тех, чьими молитвами она держалась, и жестоко карала предателей или неудачников. Несколькими годами ранее моего переезда в Набережные Челны работниками московской милиции здесь была вскрыта афера с "левым" изготовлением ковров. Дело было поставлено на широкую ногу, и как только в показаниях обвиняемых замелькали фамилии работников правоохранительных и партийно-советских органов, руководитель аферы в ковровом цехе вдруг погиб в автокатастрофе. Через некоторое время уже милиция г. Брежнева наткнулась на подпольную трикотажную мастерскую, существовавшую под эгидой комбината ритуальных услуг. Один из акционеров дал показания, что ежемесячно по несколько тысяч отчислялись ими для руководства УВД, в городскую прокуратуру и ОБХСС. Естественно, эти протоколы не стали достоянием общественности и никак не повлияли на судьбу перерожденцев в погонах. Они продолжали процветать и прикрывать своих сообщников. А когда один из друзей заместителя начальника УВД был все-таки привлечен к уголовной ответственности за мошенничество, высокие покровители не забыли его. По окончании следствия прокурор города, впоследствии ставший прокурором республики, освобождает друга замначальника УВД из-под стражи, причем, надо полагать, не за красивые глазки. А после суда его направляют отбывать наказание... обратно в следственный изолятор, в нарушение положения об исправительно-трудовых учреждениях. Впрочем, его дальнейшие подвиги и приключения как-то не вяжутся с привычным представлением о тюрьме как месте лишения свободы. Время от времени осужденный посещал рестораны г. Брежнева, развлекался с девушками, устраивал разборки с противниками, после чего узник ехал отдыхать от страстей и трудов праведных в Бугульминский следственный изолятор.