Чужое сердце
Шрифт:
Отец Майкл побледнел как полотно.
– Перезвони ей. Это плохая идея.
– Но это же тебе она пришла в голову.
– Тогда я еще с ней не говорил. Она пойдет на эту встречу вовсе не затем, чтобы выслушать Шэя. Она пойдет туда, чтобы помучить его, пока он еще жив.
– Ты действительно думаешь, что слова Шэя окажутся менее болезненными, чем ее собственные слова?
– Не знаю… Я думал, что после встречи они, возможно… – Он опустился в кресло. – Я сам не ведаю, что творю. Наверное, некоторые убытки все-таки невозможно возместить.
– Ты делаешь все, что в твоих силах, – тяжело
Я достала бутылочку воды из холодильника и протянула ее священнику.
– Шэй виновен, отче. Об этом нам уже сообщил суд. Джун знает об этом. И я знаю. Все понимают, что нельзя казнить невиновных. Вопрос лишь в том, можно ли казнить виновных.
– Но ты же пытаешься добиться повешения, – сказал отец Майкл.
– Я не пытаюсь добиться повешения, – поправила его я. – Я хочу отстоять его гражданские свободы и по ходу дела привлечь всеобщее внимание к недочетам системы наказаний в этой стране. И достичь обеих целей одновременно я могу только так – дав ему возможность умереть так, как он того хочет. В этом-то и разница между нами. Ты пытаешься найти возможность, чтобы он умер так, как хочется тебе.
– Ты сама сказала, что сердце Шэя, возможно, не подойдет для трансплантации. А даже если подойдет, Джун Нилон ни за что не согласится его принять.
Вполне возможно, не стану спорить. Но кое-что отец Майкл все же предпочел опустить, увлекшись приготовлениями к судьбоносной встрече. А именно: чтобы простить, нужно для начала вспомнить, как тебе было больно. А чтобы забыть, нужно принять свою роль во всем случившемся.
– Если мы не хотим лишать Шэя надежды, – сказала я, – то сами не должны ее терять.
Майкл
В те дни, когда мне не нужно было отправлять полуденную мессу, я ходил к Шэю. Иногда мы обсуждали сериалы: к примеру, нас огорчало поведение Мередит в «Анатомии Грея», а девушки из «Холостяка» нам обоим казались симпатичными, но до ужаса глупыми. Иногда речь заходила о плотничьем деле: как кусок древесины порой подсказывает, чем ему угодно стать, так и я понимал нужду прихожанина. Иногда вспоминали его дело: отклоненные апелляции, уволенных адвокатов. Но иногда он терял самообладание и начинал метаться по камере, как зверь в клетке. Раскачивался взад-вперед, перескакивал с одной темы на другую, как будто только так, окольными путями, можно было продраться сквозь джунгли его мыслей.
Однажды Шэй спросил, что о нем говорят за стенами тюрьмы.
– Ты же сам знаешь, – ответил я. – Новости-то смотришь.
– Они думают, что я могу их спасти.
– Hy, в общих чертах, да.
– Гребаные эгоисты, тебе так не кажется? Или это я эгоист, потому что не делаю попыток?
– Я не могу ответить на этот вопрос, – признался я.
Шэй тяжело вздохнул.
– Мне
Я придвинул табурет ближе к двери, чтобы создать более доверительную атмосферу. Мне понадобилась целая неделя, чтобы отделить свое отношение к делу Шэя от его собственных чувств. Меня поразило, что сам Шэй считал себя невиновным; впрочем, начальник тюрьмы говорил, что все арестанты мнят себя невиновными, независимо от тяжести совершенного преступления. Я не знал, удалось ли ему сохранить воспоминания о тех событиях. Я, допустим, помнил все те кошмарные улики с такой четкостью, будто мне показали их вчера. Однако стоило мне надавить – попросить рассказать побольше о несправедливом обвинении, пообещать, что Мэгги использует эти сведения в суде, спросить, почему он охотно идет на смерть, если никого не убивал, – и Шэй замкнулся. Принялся повторять, что это уже неважно. Я начал понимать, что, утверждая свою невиновность, он не ссылался на реальные факты, но, скорее, пытался упрочить хрупкую связь между нами. Я становился его доверенным лицом – и ему хотелось предстать в лучшем виде.
– Как ты думаешь, что легче? – спросил Шэй. – Знать, что умрешь в назначенный срок, или знать, что это может случиться в любой момент, без предупреждения?
В голове моей, точно рыба в аквариуме, проплыла мысль: «А ты задавал этот вопрос Элизабет?»
– Я бы предпочел не знать, – сказал я. – Проживать каждый день так, будто он последний. Ну, сам знаешь… Но мне кажется, что если ты уже знаешь, когда умрешь, то Иисус подал тебе пример достойного поведения.
Шэй надменно усмехнулся.
– Подумать только. Сегодня ты упомянул старину Иисуса только на сорок второй минуте разговора.
– Прости. Профессиональное, – сказал я. – Когда в саду Гефсиманском Он говорит: «Да минет меня чаша сия», – Он борется со своим уделом… Но в конце концов принимает Божью волю.
– Хреновый у него удел.
– Понятное дело. Ноги у Него, наверное, дрожали, как мармелад, пока Он тащил свой Крест. Не стоит забывать, что Он был человеком. Можно быть храбрецом, но колики в животе от храбрости не пройдут.
Когда я договорил, Шэй пронзил меня невидящим взглядом.
– Ты никогда не думал, что можешь ошибаться?
– Насчет чего?
– Насчет всего. Насчет слов Иисуса. Насчет смысла этих слов. То есть он же не писал Библию, так? А те люди, которые ее писали, они ведь тогда еще и не родились. – Должно быть, вид у меня был совершенно ошеломленный, поскольку Шэй продолжил: – Я не говорю, что Иисус не был клевым парнем: да, отличный учитель, оратор что надо и все такое. Но… Сын Божий? Где доказательства?
– В этом и состоит суть веры, – ответил я. – В том, чтобы верить в вещи, которых не видишь.
– Хорошо. Но как тогда быть с ребятами, которые ставят все свои денежки на Аллаха? Или с теми, которые держатся восьмеричного пути? Как вообще можно было крестить парня, который гулял по воде?!
– Мы знаем, что Иисуса крестили, ибо…
– Ибо так написано в Библии? – Шэй рассмеялся. – Библию написали люди, а не Бог. Другие люди написали Коран и Талмуд. И эти люди решали, что стоит включить, а что лучше выбросить. Это как писать письмо: рассказываешь о своем отпуске, но умалчиваешь об украденном кошельке и пищевом отравлении.