Чужое имя

Хэддикс Маргарет

Но Люк хотел большего.

Хотел жить дома со своей семьёй, чтобы Джен была жива. Хотел, чтобы все третьи дети были свободны и ему больше не пришлось притворяться кем-то другим.

Это были несбыточные мечты, фантазии, которые он втайне лелеял в бессонные ночи.

Наутро от блеска этих фантазий меркла действительность, и всё, чего он хотел, тоже казалось невозможным.

Хотелось каждый вечер залезать в кровать, не глядя на мальчишку-шакала, не повторять сто раз: «Я самый неотёсанный мужлан в мире», – ни разу не отжимаясь, не подтягиваясь, не

садясь, не наклоняясь вперёд. Однажды во время ночного истязания он отважился пробормотать:

– Оставь меня в покое.

Но когда поднял голову, шакал истерично хохотал.

– Ты… это ты сказал… ты сказал? – фыркал он. – «Оставь меня в покое». Гля, надо же такое придумать! Ты, безголовый тупица. Может, заставишь меня? Ой, я боюсь! Заставь меня.

Насмешливо скаля зубы, он сжал кулаки. За его спиной собрались жаждущие драки другие соседи по комнате. Казалось, они готовы помочь мальчишке-шакалу выбить из Люка каждую кроху смелости. Люк прикинул разницу в росте и весе между ним и соперником. На других он не смотрел. Никому не доведётся нанести ни одного удара. Смелость Люка уже испарилась.

Шакалюга по крайней мере устраивал пытки только раз в день.

А когда Люк три раза в день приходил в похожую на пещеру столовую, ему хотелось вкусной еды. Он жевал горьковатую зелень и крошащийся хлеб и мечтал о мамином рагу, булочках, яблочных пирогах. Вспоминал родной голос, как она говорила, когда пекла торт:

– Хочешь облизать миску?

И сладость теста.

Ещё вспоминал каждую мелочь того дня, когда они с Джен вместе пекли печенье. Они тогда взяли особенные шоколадные чипсы, и когда печенье вынули из духовки, чипсы таяли и оставляли на языке сладкое послевкусие. Они с Джен сидели на кухне, смеялись, болтали и ели печенье за печеньем.

Это была одна из лучших встреч с Джен. Одна из последних.

Люк тщетно старался об этом забыть. Если он будет сидеть в столовой школы Хендрикса и кто-нибудь поставит перед ним тарелку с печеньем Джен, на вкус оно будет таким же горьким, как и зелень. И он не сможет откусить ни кусочка.

И мамины булочки с пылу с жару… если бы их передали сюда, крошились бы во рту так же, как и здешний хлеб. Любая еда покажется безвкусной, когда ешь один в толпе из сотен мальчиков, которые даже имени твоего не знают. Никому нет до тебя никакого дела.

Люку нужен был друг в школе Хендрикса. Иногда он заставлял себя оставить мечты и обратить внимание на других мальчишек. У него не хватало смелости заговорить с кем-нибудь, но он думал, что если прислушается, то однажды…

Все мальчишки для него были на одно лицо.

Может, это как-то связано с тем, что он много лет прятался? Он же не слепой, понимал, что у кого-то из них волосы другого цвета и даже кожа другого оттенка. Они были разного роста: высокие, коротышки, – разного телосложения: толстые, худые. Некоторые были даже старше братьев Люка, другие моложе его, но ни одного из них Люк запомнить не мог.

Даже мальчишка-шакал вне их комнаты сливался с толпой. Как-то он подошёл к Люку и сказал:

–

А, мой раб! Как кстати, мне нужна ручка. Дай мне свою, детка.

Люк уставился на него, разинув рот, и смотрел так долго, что шакалюга просто выхватил у него из руки ручку и ушёл, бормоча:

– Вытаращился, когда не надо, будто столбняк напал.

Как-то, во время завтрака, он услышал, как за соседним столом шутят мальчишки.

– Ой, ну ладно, Спенс, – сказал один мальчишка другому.

Люк присмотрелся. «Спенс», – повторил он самому себе, запоминая черты лица мальчика. Значит, его зовут Спенс. Теперь буду знать. Тёплое чувство, что теперь он сможет хоть кого-то узнать, грело его всё утро.

За обедом он наблюдал, как Спенс занял своё место. Люк даже заулыбался. Потом Спенс опрокинул стакан с водой, обрызгав соседа по столу.

– Тед, ну ты мужлан сиволапый, руки как крюки! – воскликнул тот.

Тед? Но… За обедом мальчик, которого звали Спенс (Люк готов был поклясться, что не ошибся), поднял голову, когда кто-то крикнул:

– Эй! И-Джей!

– Не сейчас, – раздражённо ответил Спенс, Тед, И-Джей. Может, его зовут И-Джей, а Спенс и Тед – это вообще другие мальчишки?

На этом Люк сдался и прекратил попытки узнать чьи-нибудь имена. Ему показалось, что и другие мальчики отзываются не на одно имя, но точно сказать не мог. Почему его так легко сбить с толку?

Точно так же он путался в коридорах школы, по которым блуждал, словно по замкнутому кругу. И каждый день, как впервые, искал дорогу в один и тот же класс. Неважно, что он не знал своего расписания… всё равно не смог бы попасть в нужное место. Учителям, казалось, не было до него дела, как и вообще ни до кого. Время от времени они показывали пальцем на какого-либо мальчика и сообщали: «Два штрафных», почти никогда никого не называя по имени.

Люк подумывал сбежать в свою комнату во время уроков и прочитать записку от отца Джен, всё равно никому не было дела, чем он занимается. Но дежурные по коридору следили и за лестницей тоже. Следили за всем.

Люк мрачно думал, что записка, которая могла его спасти, была обречена превратиться в кармане в бумажные катышки. А Люк был обречен на бесконечные скитания по коридорам школы Хендрикса незаметным, неосведомлённым, неизвестным.

По ночам в кровати Люк вёл воображаемые беседы с семьёй, Джен, отцом Джен. С его стороны звучали только извинения.

«Простите, мистер Толбот. Вы жизнью рисковали, доставая для меня фальшивое удостоверение личности, а я… его не заслуживаю».

«Прости, Джен, ничего не сделал для…»

«Мама, прости. – Тяжелее этого разговора не было. – Ты хотела, чтобы я остался дома, но я должен был уйти. Я говорил, что хочу изменить мир, но не могу. Хотел, чтобы в мире еды хватало всем и третьи дети стали законными гражданами, но не могу понять ни слова из того, что говорят учителя. Даже тех, кто говорит на моём языке. Я никогда ничему не научусь. Не смогу никому помочь. Прости, мама. Не нужно было от тебя уходить. Жаль…»