Чужие
Шрифт:
«Почему же он не остался до конца?» – подумала Тиёко.
Сэки открыл было рот, но Тиёко прервала его:
– Я хочу переночевать в гостинице. Извините за беспокойство, не порекомендуете ли мне какую-нибудь?
– А разве вы не у Тани остановитесь?
– У него такая квартира, что там негде уложить гостя. Сэки вышел из зала. Даже стульев не было. Тиёко осталась наедине с Масатанэ Куки, лежавшим в гробу.
«Я приехала сюда для того, чтобы в буквальном смысле навсегда распрощаться с тобой. Выполняю свою обязанность, поскольку по закону называюсь твоей женой. Ты отказался от священника – пожалуйста. Не захотел погребальной церемонии, всенощного бдения, пожертвований, курений – я не возражаю. Ты сказал, что прах можно выбросить в море, и мне остается только выполнить твою волю. Ты закончил жизнь, распорядившись всем по собственному усмотрению. Уйти из жизни в шестьдесят три года – рановато, но все мы в руках судьбы. Тебя называли твердолобым и считали на радио человеком приметным. Только все, что ты ни делал, не имеет никакого отношения к жене. С той поры как Тани поступил в университет в Токио, ты забыл меня. А еще раньше ты бросил собственного отца. Оставшись одна, я десять лет ухаживала за твоим больным отцом. С капиталом семьи
Тиёко услышала шаги на лестнице. Она оглянулась – в зал вошел Сэки.
– Покажите это дежурному администратору в гостинице. Там меня хорошо знают, так что располагайтесь как дома, – сказал он, протягивая Тиёко визитную карточку.
На карточке значилось: «Директор-управляющий фирмы». Тиёко подумала, что обходительный господин Сэки вполне подошел бы на роль президента.
– Я хочу забрать прах с собой.
– Конечно. Покойный, кажется, завещал опустить урну в море. Остальные дела он предоставил на усмотрение близких.
– Большое спасибо за то, что вы нашли время помочь мне сегодня. Не смею вас больше задерживать. Я побуду здесь немного. Скоро уже закрывают, так что останусь до конца.
– Думаю, больше никто не придет, потому что всенощного бдения не будет.
Сэки оказался прав. После его ухода никто не появился.
«Я хочу спросить у тебя только об одном. Тани тридцать два года, он третий год женат. Почему же твоя невестка не пришла проститься? Принято, чтобы сын и невестка до последней минуты были у гроба, а осталась лишь я. Когда Тани позвонили, он поспешил к тебе и в твоей квартире обнаружил незнакомую женщину. Это она сообщила Тани, что тебе плохо. В больницу, однако, с тобой не поехала – видно, уже поняла твой нрав. Я обязательно встречусь с ней и поблагодарю за заботу о муже. В таких ситуациях женщины способны становиться актрисами. К тому же я в том возрасте, когда о соперничестве не может быть речи. Мне безразлична эта женщина. На сей раз я нахожусь в более выгодном положении. Значит, она была последней в твоей жизни. Наверняка и в крематорий не придет, не захочет, чтобы все пялили на нее глаза. Говорят, ей тридцать пять – что ж, в эти годы женщина еще цветет. В твоем вкусе, конечно, – крупная, неотесанная, неразговорчивая, зато кожа белая. Тани один пришел сюда. Почему не привел жену? Никто точно не знает, но некоторые кое о чем догадываются. Жена Тани белолица, дородна. Зовут ее Ясуко. Которой по счету она у тебя была? Она ведь родом из Токио? В отчетах детективного агентства она числилась любительницей гольфа. И ты, и Тани тоже играли. Уж не гольф ли свел Ясуко и Тани? Интересно, какое у тебя было лицо, когда ты узнал об их связи? Отношения отца и сына не изменились благодаря твоему поведению. Для тебя женщина всегда была лишь вещью. Ты без труда уступал ее другому и вскоре обзаводился новой. Право, детективы работают четко. Знакомый свекра, видимо, обратился в агентство с просьбой установить за тобой постоянное наблюдение, и каждый год нам домой присылали информацию. Мне тоже было интересно почитать. В тот же конверт вкладывали счет за услуги. Негодяй умер, следить теперь не за кем, отчеты перестанут приходить в наш дом Счастье, что ты узнал об этом сейчас, когда покинул мир. Среди твоих женщин были юные девушки, молодые вдовы, девицы из баров. Почему же ты не оставался надолго ни с одной из них? Вряд ли ты говорил о том, что на родине у тебя есть жена. Женщины, пожалуй, быстро смекали, что ты не намерен вступать в законный брак. Ты не знал хлопот с ними. Вот только Ясуко тебе нужно было зачем-то познакомить с Тани. Когда он переехал в Токио, ты взял на себя все его расходы, вплоть до платы за обучение. Я слышала, что ты всегда вручал ему деньги только в приемной своей компании. Никогда не приглашал сына домой. Ты придерживался железного принципа: для сохранения тайны надо прежде всего отделаться от родственников. Принцип твой лопнул, и Ясуко стала принадлежать Тани. Я не простила его. И не собираюсь прощать, если даже внук родится. Это мое право. Я понемногу становлюсь упрямой вроде тебя. От старости, наверно. Да, участь женщины горька. Ей на роду написано отдавать себя в чужие руки. От законов природы никуда не денешься. А вот мужчины появляются на свет для того, чтобы жить в непостоянстве, как ты.
Хорошо, что Ясуко не пришла. Наверняка отказалась, узнав от Тани о моем приезде. Тани, пожалуй, бормотал ей что-нибудь невнятное. Это похоже на него. Он уравновешен, хитроват немного, впрочем, характер у него мягкий. Я еще не виделась с ним. Говорит совершенно твоим голосом. Высокий, как и ты. Лицом, по-моему, тоже начинает походить на тебя. Когда он поступил в университет, часто приезжал на родину, а потом мало-помалу перестал навещать нас.
Тиёко собиралась уже уходить, когда на пороге появился служащий ритуального зала. Склонив голову, она пошла по лестнице.
Приехав в гостиницу, Тиёко протянула администратору визитную карточку Сэки.
– Мы ожидаем вас.
Ее проводили в номер на четвертом этаже. За окном было темно, но ей все ж удалось рассмотреть, что гостиница находится вроде бы около рва. Тиёко позвонила Тани. Долго ждала, прежде чем услышала голос сына.
– Ты ведь будешь завтра в крематории?
– Да.
– Я не пойду. Прах доставь мне в гостиницу. Я сама решу, что с ним делать. В поезде подумаю, захоронить его в родовой могиле или опустить в море.
Тиёко словно видела, как Ясуко напряженно ловит каждое слово разговора. Она назвала свою гостиницу и положила трубку.
На следующий день после обеда ей постучали в дверь.
– Только что привезли, – сказал бой, протягивая Тиёко квадратный ящичек, обернутый белой тканью.
– Человек этот еще здесь?
– Он сразу же уехал.
Значит, это Тани, раздраженно подумала Тиёко. У нее было такое ощущение, словно ее опередили в чем-то важном. «Неужели до такой степени малодушен?» – подумала она и загрустила.
Тиёко добралась до вокзала. Ящичек в белоснежной ткани привлекал людские взгляды. Она спустилась в подземный торговый центр и купила бумажную сумку. Подобрала подарок для Отоки. Минут двадцать она ожидала поезд, вглядываясь в токийское небо. Люди останавливали взгляд на женщине с гладким лицом, державшей в руках саквояж и бумажную сумку.
Экспресс тронулся.
«Мать не простила тебя. Пока не сойду в могилу, буду винить тебя, Тани, в твоем низком поведении».
«Хорошо бы мой прах предали земле в могиле моих предков», – подумала Тиёко. Она почувствовала облегчение.
В Нагоя она пересела на электричку на линию Кинтэцу. Смеркалось, когда Тиёко вышла на платформу в Танъами. Вечерняя заря высвечивала горную цепь Судзука.
– В гавань, – бросила она, сев в такси.
– В Тику? – переспросил шофер.
В поезде Тиёко вспомнила, как в детстве она с одноклассниками ходила туда из Танъами. Это была небольшая овальной формы бухта в заливе Исэ. В ней стояли рыболовецкие суденышки.
– Что же за дело у вас в Тику? Темно совсем, оступиться можно, – сказал шофер, выйдя из машины.
– Надо выполнить одну просьбу. Бросить кое-что в море обязательно в этой гавани.
Шофер беспокойно смотрел вслед Тиёко.
Грубо отесанные камни пристани затрудняли шаг. «Ночь уже», – подумала она. Лицо, одежда впитывали запахи моря. Оно было черным. Волны легко касались гребешками мола. Давно Тиёко не слышала прибоя. Первоклассницей она любила играть на песчаном берегу и разглядывать море. Тиёко родилась в деревне неподалеку отсюда. Ее родители, так же как и семья Куки, ходили в один храм Бодайдзи, их родовые могилы были на одном кладбище. «Кладбищенский смотритель, пожалуй, удивится, когда мой прах опустят в могилу моих родителей», – подумала Тиёко. Она стояла на самом краю мола. Достала из бумажной сумки ящичек, обернутый белым. Шофер, наверно, не увидит в темноте. Тиёко хотела бросить ящичек прямо в ткани, но потом заметила нагромождение камней вдоль берега, шириной метров в триста. В море, верно, не унесет. Она развязала ткань и вытащила из ящичка фарфоровую урну. В ней должен быть прах Масатанэ Куки. Получив ящичек в гостинице, Тиёко даже не заглянула в него. Спокойно она прицелилась в черную поверхность моря и швырнула урну. Раздался звон осколков, над водой взметнулось белое облачко. А может быть, Тиёко почудилось, что она видела его. Волны набегали на берег. Они плескались лениво, словно ничего не произошло.
Тиёко вернулась к машине.
– Я волновался за вас, – сказал таксист.
– В деревню Комодзава.
– Так вы не собирались в Танъами?
Тиёко молчала. Пока муж не ушел из этого мира, ей было непривычно отдавать приказы.
Куки, не желая нарушать привычный уклад семьи, избавил родных от необходимости встретиться на кремации и похоронах. Он по обыкновению распорядился чувствами всех. Вряд ли Куки полагал, что его прах окажется в море. Он отдал этот приказ в полной уверенности, что выполнить его не рискнут. Тиёко сама нашла способ отмщения.