Чужие подъезды
Шрифт:
— Ну, ты всегда был задним умом крепок. Вообще, заскочил бы когда-нибудь.
— Зови, зови, — негромко подсказала бабаня. — Я «наполеона» испеку…
— Вот, бабаня обещает ради тебя полководца сварганить, — сказал Илья. Приходи. С Ирой, с мальчишками. Ну, будь…
Он положил трубку, неторопливо, не отрывая взгляда от экрана, взял второе яблоко, надкусил.
— Что Гоша говорит? — спросила мать
Илья помолчал, прожевывая кусок.
— У Матвейки зуб прорезался, — наконец сказал он.
На воскресенье была запланирована Ляля.
— Приду поздно, — сообщил Илья в пространство между матерью и бабкой. Может, ночью… А может, утром. В морг не звонить, копытами не бить, звонким голосом не ржать.
— А где же ты покушаешь? — взволновалась бабаня.
— Слушай, женись уже на ней, — сказала мать, — надоело!
— На ком, мутхен?
— На этой Жанне.
— Опомнись, мать? Какая Жанна? — искренне развеселился сын. — Жанна кончилась в прошлом квартале. Не суетись, допускай все до…
— Пошел вон, — тихо сказала мать и ушла на кухню, хлопнув дверью.
Илья лихо съездил щеткой по туфлям, выпрямился, отпихнул ногой тапочки и, послав бабке воздушный поцелуй, вышел. Бабка вздохнула кряхтя, опустилась на колени, нашарила под тумбочкой левый тапок любимого внука и аккуратно поставила его на место.
Зайдя в кухню, она оторопела: глядя в окно, спиной к ней, в позе одинокого путника, спрятавшегося от дождя под дерево, стояла Валя. Обняв себя обеими руками, вздрагивая, как от холода. Валя плакала. А внизу, за окном, легкой танцующей походкой, в замшевом пиджаке и дареной синей водолазке, стройный и плакатно красивый, шагал по двору ее окаянный сын.
…По пути Илья решил зайти в гастроном, взять чего-нибудь легкого, сухого. Так получалось в последние годы, что это было необходимой прелюдией ко всему остальному. Мысленно он называл это «раскрепоститься», на том и поладил с собой однажды. Мысленных кратких определений мотивов многих своих поступков у него накопилось много. Так было проще.
Он стоял под навесом овощного киоска и прикидывал — до какого гастронома ближе: того, что возле Старого рынка, или до большого, нового, на углу Кировской и…
«Квартиру получила… — вдруг подумал он. — Научный работник. Дом сплошь для ведущих специалистов. Ну, посмотрим, что это за дом… Да это и по пути, возле универсама, — небрежно сказал он себе. — На тринадцатый троллейбус, без пересадки…»
…Дом оказался типовой шестнадцатиэтажной башней, балконы выкрашены в дикий розовый цвет. Его еще не заселили полностью, и он выглядел нежилым, голым. Накрапывало. Илья стоял на тротуаре и пытался определить, какие окна могут быть окнами Наташиной квартиры. «Не спросил у Егора, какой этаж подумал он неожиданно и оборвал себя сразу — А зачем тебе? Новости спорта. Наталья понадобилась через семьдесят лет…» И тут же усмехнулся и, обозвав себя крепким словом, повернул в сторону большого нового универсама, рядом
Он вошел в магазин, ища глазами Наташу, и даже не удивился, когда увидел ее в очереди. Теперь ему уже было ясно, что зашел он сюда специально, в надежде ее увидеть. Он стоял, прислонившись к какой-то витрине, и разглядывал Наташу, насколько это позволяли снующие перед глазами фигуры.
«Ну и что? — думал он. — Ничего особенного. Решительно ничего. Баба как баба. Подойти, что ли? Почему бы — нет? Ах, вы научная дама? Ах, ах!»
Минут через пять он все-таки заставил себя подойти к ней и, заглядывая через ее плечо, спросил насмешливо, подражая простецким бабам:
— Женщина, что дают, а?
Женщина обернулась. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга, наконец, как ему показалось, непринужденно Илья сказал:
— Здравствуй.
— Здравствуй, Илюша, — просто и спокойно ответила она. Илья смотрел на нее не отрывая глаз, смотрел помимо воли, и хотел не смотреть, а все смотрелось. Да, сейчас, вблизи, было видно, что Наташа изменилась неузнаваемо, что-то случилось: значительность открытого лба, высоких бровей, пристальных карих глаз и удивительное сочетание властности и страдания в выражении губ и подбородка не давали взгляду оторваться от ее лица. Это была икона, какие можно еще встретить в северных русских селах.
— Как жизнь? — спросил он с судорожной улыбкой, ничего больше не пришло в голову.
— Потихоньку, — сказала она. — А ты все в мальчиках ходишь?
— Ага, мне нравится, — прищурившись, ответил он. Не от досады ответил, так, в силу характера.
Рядом вертелся какой-то мальчик в красной курточке.
— Граждане, даем только участникам! — крикнула в толпу продавщица. Неучастники, не становитесь!
— Мы неучастники, — усмехнулся Илья, — выйдем, что ли? — Они стали пробираться к выходу, и все время мальчик в красной курточке путался под ногами.
На улице моросило, тротуар мерцал щедрыми лужами. И вверху, в грязных отрепьях туч, неторопливо плыли опрокинутые лужи немощно голубого неба. Эти небесные лужи перемещались, меняли очертания, толпились, расползались… Вообще, вверху было неблагополучно.
Илья с Наташей остановились под навесом на автобусной остановке. На мокрую скамейку нельзя было сесть. Вообще все вокруг было не приспособлено для неожиданных встреч. Наташа молча смотрела на Илью, к властно-страдальческому выражению ее губ прибавилось вопросительное выражение глаз. Она глядела, словно хотела дознаться, зачем Илья встретился ей снова. Назойливый мальчик в красной курточке почему-то не отставал от них.
— Мальчик, — сказал Илья, — иди домой, что ты здесь вертишься?
— Это мой, — тихо улыбаясь, сказала Наташа. — Это старший, а есть еще младший, четыре года.
— Молодец! — сказал Илья непонятно кому — то ли мальчику, то ли самой Наташе. Впрочем, он и сам не понимал сейчас, что и зачем говорит. Он неотрывно смотрел на нее.
— Ты все там же? — спросила она. — Я Егора на днях встретила, он рассказывал.
— Да! — оживленно подтвердил Илья. — Я верен своей рубрике «О том, о сем». И если ты солишь огурцы по газетному рецепту, то знай, что…