Чужестранцы
Шрифт:
Самое главное в картине, конечно, лицо крючника, оно-то именно и не дается Евгению Алексеевичу. Отходя от мольберта, он смотрит и прямо, и сбоку, вполголоса напевает что-то и снова приближается и мажет кистью. Отчаявшись передать желаемое, Евгений Алексеевич бросает кисть, закуривает папироску и останавливается у окна. Одухотворенное захватывающей идеей, лицо его обращено на улицу, но ничего не видит. "Не то, не то!" -- шепчет он, отходя от окна к столу, заваленному набросками углем и карандашом, все из той же картины "Крючник". Вот три дамы и франт. Они удались, особенно франт: он напоминает одного из местных ловеласов: это вышло невольно и бросилось в глаза
– - Печку, Евлентий Ликсеич, затопить, али уж завтра?
– - спрашивает через приотворенную дверь коридорный Ванька.
– - Поди ты к черту!
– - Ну, завтра истопим... А тут к вам опять господин приходил насчет отца Иоанна Кронштадтского...
– - Ну?
– - Спрашивал, когда будет готов.
– - Ну после, после! Не мешай!
– - Это вы чье же рыло такое изобразили?
– - спросил Ванька, входя в номер.
– - Твое. Ступай, брат. Проваливай!
– - Уйду... Потешное рыло... Ей-Богу!
Коридорный, ухмыляясь, вышел из номера. Евгений Алексеевич взялся было опять за кисть, но почувствовал, что порыв исчез, созданный воображением образ потускнел и не появляется. "Этакая скотина", -- мысленно обругал Евгений Алексеевич Ваньку, но в сущности Ванька был виноват лишь в том, что напомнил об Иоанне Кронштадтском. Находясь в критическом финансовом положении, Евгений Алексеевич принял от фирмы "Тарасов и сыновья" заказ: написать 48 портретов о. Иоанна Кронштадтского, предназначенных этою фирмою в дар церковно-приходским школам. Деньги были нужны до зарезу, а денег не было. А тут как-то кстати заявился приказчик фирмы с письмом от старшего брата. "Чем зря краски-то изводить, возьмись за дело, нарисуй нам 48 отцов Иоаннов Кронштадтских, за что батюшка согласен тебе уплатить 50 рублей аккортно", -- писал брат. Приказчик на случай привез и задаток. Трудно было не согласиться.
И вот коридорный Ванька своим напоминанием испортил настроение. Заказ подвигался туго: из 48 портретов было написано-лишь семь, а "Тарасов и сыновья" каждый день присылали спрашивать, не готов ли о. Иоанн Кронштадтский и страшно торопили: архиерей намеревался ехать по епархии, и купец Тарасов хотел, чтобы архипастырь застал портреты па месте, на стенках, и лишний раз вспомнил о купце Тарасове и его богоугодных делах.
Недовольный и злой, Евгений Алексеевич ходил по комнате, предвкушая неприятную перспективу бросить творческую работу и приняться за мазню портретов, как дверь с шумом распахнулась и в комнату влетел в пальто, шапке и калошах бывший студент Ерошин.
– - Осужден!
– - мрачно произнес он и, сбросив шапку на диван с продавленным сиденьем, сел на стул, где лежал загрунтованный холст в рамке, приготовленный для восьмого портрета и еще не совсем просохший.
– - Нельзя! Штаны испортишь!
– - испуганно вскрикнул Евгений Алексеевич, схватив гостя за руку и стаскивая со стула.
– - Год тюрьмы и 3.000 франков штрафа!
– - сказал так же мрачно Ерошин, очищая рукою свой костюм.
– - Есть телеграмма?
– - Есть. Это черт знает что! Золя осужден!
– - еще раз произнес Ерошин и стал снимать пальто и калоши. Снимая их, он мычал что-то про полковника Пикара и генерала Мерсье и, должно
– - Однако, господин, вы мне всю комнату испакостили... Не мешало бы сперва снимать калоши у порога, а потом уж разгуливать.
– - Буржуазия все пропитала своим вонючим ядом, и всесильный капитал поработил и liberte, и egalito... и все эти хорошие слова... Ты чай пил?
– - Пил. Но могу и тебя напоить, если хочешь.
– - С хлебом?
– - С хлебом.
– - Может быть, и с колбасой?
– - Да ты, братец, кажется, не с того конца начал? Колбаса есть.
– - Я не откажусь и от чая.
Евгений Алексеевич долго звал коридорного, но все было тихо в номерах. Вышел, наконец, в коридор Ерошин и зычным голосом проревел:
– - Кори-дор-ный! Са-мо-вар!
Они сидели за самоваром и говорили о Золя, о буржуазии, об антисемитах, при чем Ерошин ухитрялся одновременно говорить, есть колбасу, курить и пить чай.
– - Ну, как твой "Крючник"?
– - Плохо. Ванька назвал моего "Крючника" рылом... И, действительно, выходит, рыло, а не идея...
– - Потому, брат, что ты со своим рылом в калашный ряд сунулся. Малевал бы себе "патреты" с сродственников, благо народ денежный... А кончил ли 48-го?
– - Где там!
– - сказал, махнув рукою, Евгений Алексеевич, -- только семь готово. Значит, еще со-рок один!.. Страшно подумать...
– - Хочешь помогу?
– - Куда тебе. Разве палитру да кисти мыть будешь?
– - Невежда. Я тебе дам идею, т. е. такую вещь, которая в твоей лохматой башке еще не заводилась.
– - А мой "Крючник"?..
– - Старо. Перифраза Гаршинского "Глухаря"... Значит, не только твоя картина, но и сам-то ты обезьяна... Нет, я тебе в самом деле дам совет, как окончить заказ в два дня... Слушай, голова с мозгом!
И Ерошин изложил свою идею. Он посоветовал Евгению Алексеевичу сделать по готовому уже портрету несколько картонных трафаретов и, накладывая их по очереди на загрунтованное полотно, мазать разными красками, а потом отделывать мазками.
– - Таким образом и ты перейдешь от ручного, способа производства к машинному, -- закончил Ерошин, поедая остатки колбасы.
– - А ведь твоим советом, ей-Богу, можно воспользоваться...
– - Конечно! Говорил -- дам идею! А покудова брось все, и пойдем к Силину. Там только тебя не хватает. Содом идет... Софья Ильинична и Силин поссорились из-за Франции... Софья Ильинична ставит политику впереди всяких других факторов, а Силин (знаешь, как он всегда) тихо, ровно, логично и зло разрушал все траншеи Софьи Ильиничны и, когда она увидала, что последняя позиция захвачена, -- сказала: "я с вами не желаю говорить. Вы переходите на личности"...
VI.
Евгений Алексеевич был младшим из сыновей купца Тарасова. Он не оправдал надежд родителей и оказался прохвостом или социалистом, -- как называл его отец, в сознании которого эти два понятия сливались в одно цельное, законченное представление. Мать жалела Евгешу и называла его непутевым: материнское, сердце болело за сына и содрогалась от ужаса, когда отец ругал Евгешу социалистом.
– - Полно, побойся Бога-то, Алексей Никанорыч! Какой ни на есть, а все-таки сын же он тебе, -- останавливала она мужа, которого самое имя "Евгеша" приводило в бешенство и заставляло сжимать кулак.