Чужестранцы
Шрифт:
Суетился и Силин, бывший в числе отъезжающих.
Пароход уже дал два свистка, а Силин забыл купить на дорогу колбасы, чаю и сахару и летал по скрипучим сходням большими шагами с дорожною сумкою через плечо, желая выгадать две-три лишних минуты, чтобы перекинуться прощальным словом с Промотовыми и Евгением Алексеевичем, которые пришли проводить его в далекое путешествие...
Силин выхлопотал себе разрешение поехать для поправления своего здоровья за границу, на воды. Евгений Алексеевич тоже уезжал, но на другом пароходе и в другую сторону: он поступил в труппу и ехал с ней кочевать по захолустным уездным
Пароход дрожал под парами, готовый к отходу. Крючники торопились закончить нагрузку и, один за другим, ныряли под верхнюю палубу, с тюками и мешками на спинах. Капитан уже показался на мостике и орлиным взором обозрел свое судно. Раздался последний свисток, заглушивший шум на пристани, визг торговок, брань рабочих и стук подъезжающих пролеток... Началось торопливое прощание: одни грустили, другие смеялись, целовались, крестили друг друга и отирали платками глаза и носы, жали друг другу руки и просили и обещали писать...
Силин появился на трапе. Перекинувшись через перила, он, довольный и улыбающийся, переговаривался с друзьями, стоявшими у самого борта конторки.
– - Ну как же? Куда?
– - спрашивали друзья.
– - Не решил еще... Вероятно, -- в Париж.
– - Вернетесь?
Силин подозрительно огляделся вокруг и, приложив руку ко рту, осторожно ответил:
– - Нет. Мерси! Нечего делать.
– - Прими сходни!
– - Есть!
– - Как мне досадно!
– - со слезами на глазах выкрикнула Силину Зинаида Петровна и печально улыбнулась.
– - Вам, Евгений Алексеевич, всяких успехов! Советую докончить "Крючника"!
– - крикнул с парохода Силин, -- а вам, господа, перебраться в Питер.
– - Спасибо, спасибо, -- ответила Зинаида Петровна.
– - Отдай кормовую!
– - сердито крикнул капитан.
Тяжелый канат, с петлею на конце, упал в воду, зашумело внизу, под кожухом, гигантское колесо парохода, и он отделился от конторки.
Словно цепь какая-то порвалась вдруг, и Силин глубоко вздохнул и улыбнулся... Сняв свою широкополую шляпу, он потряс ею в воздухе и послал друзьям воздушный поцелуй.
– - Напишите нам!
– - крикнула Зинаида Петровна, часто-часто кивая головой и помахивая зонтом.
Силин что-то ответил, но шум колес и последний свисток, прощальный свисток, заглушили его голос. А когда свисток перестал реветь и лишь эхо его отскочило от разбросанного по горе города, -- то их разделяло уже недоступное для разговоров расстояние. Силин опять снял шляпу и махал ею до тех пор, пока конторка не сделалась маленькой, и пока провожающие не слились в одну сплошную пеструю кучку людей, над которой белели платочки... Потянулись мимо пароходы, дома набережной, баржи, плоты с новыми сосновыми избушками, лодки, ныряющие в волнах; все это скоро перемешалось, отодвинулось и быстро затерялось в печальных сумерках надвигающегося пасмурного вечера...
Пароход двинулся полным ходом вверх по течению и скоро очутился в безбрежном пространстве водяной стихии.
Встречные волны, рассекаемые острым носом парохода, лезли вверх, ленились и, разбиваясь вдребезги, упадали вниз каскадами брызг и мелкой водяной пыли; за разбитыми лезли другие и, подвергаясь той же участи, уступали место новым и опять новым. Крепкие колеса равномерно хлопали своими массивными красными плицами; веревки мачты тряслись и стучали
Приближающийся шторм заставил пассажиров спрятаться под крышу. Верхняя палуба опустела, на трапе остался один только Силин. Он сидел, облокотившись обеими руками на перила, в носовой части трапа, и смотрел вперед; фалды его пальто отдувались и топырились, выбившиеся из-под шляпы волосы трепались по ветру, и казалось, что он летит вперед, навстречу ветру и катящимся волнам с белыми гребнями... По временам появлялась на трапе еще и другая человеческая фигура: из рубки выбегал плотный бородатый капитан, беспокойно смотрел в большой морской бинокль и, быстро повертываясь, исчезал снова за дверью рубки. Ветер крепчал и злился. С севера ползли и ширились мрачные грозовые тучи. Небеса потемнели еще более. Высокие валы поднимались все выше; белые гребни их, достигнув максимальной высоты, перегибались дугой вперед и с шумом рушились в водяную бездну. Вдали перекатывались продолжительные громовые раскаты.
Черная ночь опускалась все ниже...
На мачте парохода блеснул огонек сигнального фонаря и бросил дрожащий свет свой на бушующую стихию. На кожухах тоже загорелись, как глаза чудовища, два цветных фонаря: красный и зеленый. Небосклон то и дело прорезывался ослепительно яркими голубыми стрелами молний...
Силин, все еще сидевший на том же месте, вздрогнул: крупная холодная капля с силою хлопнула ему в лицо и, разбившись, побежала тонкими холодными струйками... Он вопросительно посмотрел вверх, потом обтерся рукавом и встал. Стукнуло о палубу еще несколько капель, и черные тучи заплакали дружным шумливым ливнем... Силин спустился по крутой винтовой лесенке на нижнюю палубу... Здесь было так уютно, тепло и людно. Палуба кишмя-кишела пассажирами; слышался говор, возгласы, порой смех и детский плач; пили чай, закусывали, шныряли по палубе и толкались около буфета; некоторые крепко спали в замысловатых позах, другие только еще укладывались.
Силин бродил по палубе, приглядывался и вслушивался в разговоры. Около парового котла вповалку лежало несколько семей переселенцев.
Силин подошел к ним и стал разговаривать.
– - Куда едете?
– - На Амур!.. счастья пытать... А ты далеко ли бежишь?
– - Я?.. Не знаю, братец, и сам не знаю... Тоже счастья пытать!..
– - Али плохо и вам, господам, живется?
– - насмешливо спросила баба с ребенком на руках, а мужичок, не дав ответить Силину, прибавил:
– - Хорошо, да еще лучше хочется!.. Рыба ищет -- где глубже, человек -- где лучше... А чем ты займашься?
– - Ничем, братец...
– - ответил Силин.
– - Да что им делать-то?..
– - пискнула баба, -- хлеба -- сколь хочешь, сладко едят и сладко пьют...
Силин ухмыльнулся.
– - Да, братцы, нечего нам делать...
– - сказал он и пошел дальше... Проходя мимо иллюминатора, он заглянул под стеклянные приподнятые рамы его: там что-то стукало, пыхтело, двигалось и вертелось; его обдало теплом, насыщенным запахом масла и перегретого пара. Силин остановился, облокотился на медные перила и стал пристально смотреть в трюм.