Чужестранцы
Шрифт:
Однажды вечером, когда Софья Ильинична вернулась с такой прогулки, Дарья Игнатьевна встретила ее такими словами:
– - Отравилась ваша практика-то!.. Спичек нажралась!
– - Кто?
– - вздрогнув, спросила Софья Ильинична.
– - Да та, что к вам-то все бегала!.. Вчера ночью!
– - Что вы говорите?
– - Отравилась!.. Вот ведь дуры, прости Ты, Господи, мое согрешение! Словно не знают, на что идут... Дочь чиновника... Отец-то, говорят, с ума сходит... Вот они, нонешние-то крали! Чуть только подрастет, -- сейчас и любовника заводит...
– - Жива она?
– - Зачем жива? Померла!
– -
Софья Ильинична почувствовала, как задрожали у нее ноги. Сперва ей захотелось куда-то побежать, предпринять что-то, но сейчас же этот инстинктивный порыв погас... Все покончено. Некуда идти и нечего делать... Кто-то там все устроил, по-своему разрешил трудную задачу: Наташу избавил от страданий и позора, а Софью Ильиничну освободил от участия в нравственном преступлении... И все это так скоро и бесповоротно! Не прошло еще и двух недель с тех пор, как Наташа сидела вот на этом самом стуле, где сидит теперь Софья Ильинична...
Образ Наташи, как живой, встал в памяти Софьи Ильиничны. Из-под шали смотрели на нее с мольбою добрые глаза девушки, и губы ее шептали: "ну пожалейте же меня!.."
Софья Ильинична сидела на стуле и тупо смотрела в землю; холодный пот выступил у нее на лбу, руки дрожали, губы кривились странной улыбкой... "Наташа, Наташа!" -- шептала она и еще ниже опускала свою голову... На столе лежала роговая шпилька; эта шпилька Наташина: она обронила ее у Софьи Ильиничны и все позабывала взять... Софья Ильинична увидела эту шпильку, взяла ее в руки и долго смотрела на нее... Какая-то связь между этой пустой вещицей и умершей Наташей, кажется, остается еще не порванной, и Софья Ильинична внимательно смотрит, вертит шпильку в руке, и слезы падают с ее ресниц и катятся по щекам.
– - Наташа, Наташа, зачем ты так сделала?!
Софья Ильинична кинулась в постель и неудержимо разрыдалась...
– - Что это вы?.. Нервы-то у вас ничего не стоят... Что она вам?
– - ни мать, ни сестра... Жалко, конечно, а все-таки реветь-то не из-за чего... Обо всех плакать, так и слез не хватит!
– - говорила Дарья Игнатьевна, стоя в дверях.
Софья Ильинична молчала, уткнувшись лицом в подушку. Она только отмахивалась рукою от рассуждений Дарьи Игнатьевны.
На другой день, едва Софья Ильинична очнулась от коротенькой дремоты с страшной головной болью и с пустотой на сердце, как Дарья Игнатьевна просунула в дверь руку и сказала:
– - Письмецо вам!
Софья Ильинична выхватила из руки письмо, разорвала конверт и прочитала:
"Прощайте, милая Софья Ильинична! Я прощаюсь только с папашенькой, мамашенькой и с вами; больше мне не с кем прощаться. Меня все осудят и будут смеяться. Вы добрая, и я поняла, что нельзя другого человека из-за себя в грех вводить. Придите в церковь со мной проститься. Я буду знать, что кроме папашеньки с мамашенькой меня провожает еще один человек, который простит мне мое прегрешение. Готовая к услугам, ваша покорнейшая слуга Наталья Травкина".
День был веселый, радостный. Солнышко светило в окошко и играло на полу светлыми пятнами. За окном ворковали голуби. Благовестили к обедне. Мимо окна торопливо шмыгали барыни и кухарки с корзинами, полными зелени и мяса,
У Николы звонили не так, как в других церквах: сперва звучал маленький колокол, потом побольше, еще больше, и наконец раздавался какой-то нестройный надтреснутый аккорд, в котором басом гудел большой колокол.
У Николы был покойник: туда несли Наташу.
Софья Ильинична исполнила желание Наташи: пошла в церковь.
В церкви было много народу. Никто не интересовался живой Наташей, но всем было интересно посмотреть на нее мертвую...
Наташа сильно изменилась. В своем розовом гробе "из дешевеньких" она как-то пряталась от любопытных взоров публики, которая теснилась к ней со всех сторон, готовая оттолкнуть папашеньку и мамашеньку. Софья Ильинична не решилась подойти ближе: ей было страшно посмотреть в лицо мертвой Наташи. Вставши в дальнем углу церкви, вблизи от выхода, Софья Ильинична стояла без движения, сосредоточенная и серьезная. Грустные погребальные напевы разносились под сводами старого храма и огоньки свеч в каком-то тумане мерцали в заволоченных слезами глазах Софьи Ильиничны. На клиросе пели "Благослови, душе моя, Господа", и в печальные аккорды песнопения врывались чьи-то стоны и всхлипывания.
Рыдала мать Наташи. Илья Гаврилыч стоял смиренный, покорный, тряс своей головой с всклокоченными сединами и шамкал беззубым ртом: "да будет воля Твоя, да будет воля Твоя"...
Когда Наташу выносили из церкви, в дверях произошла страшная давка от хлынувшего к выходу народа. Гроб колыхался в пестрой толпе и казался лодкой, плывшей на волнах по течению... Когда он плыл мимо, так близко, почти рядом, Софья Ильинична рванулась вдруг за гробом и стала мысленно твердить: "прости меня, прости меня!"
Опять с колокольни раздавался перезвон. Извозчики торопились схватить седока и наскакивали друг на друга. Прохожие останавливались и снимали шапки Городовой сердито спорил о чем-то с Дарьей Игнатьевной. Несколько чиновников, сослуживцев Ильи Гаврилыча, с женами, стояли кучкой, болтая о чем-то между собою.
Когда на паперти показался гроб и за ним лысая голова Ильи Гаврилыча с развевающимися по ветру седыми височками, чиновники сделали грустные лица, стали вздыхать и торопливо креститься.
Где-то солдаты с песней, свистом и барабанным боем возвращались с ученья, и их залихватская песня мешалась с погребальными мотивами, и казалось, что смерть сплетается с жизнью...
Софья Ильинична машинально пошла за печальной процессией, торопливо шагая за быстро уносимым гробом. На нее смотрели и удивлялись, потому что лицо ее сейчас же выдавало еврейку. Дошли до кладбища, и на дальней аллее, под березами, похоронили Наташу. Все ушли, остались только три человека: отец с матерью да вдали, меж деревьями, Софья Ильинична. Отец тряс непокрытой головой, стоя над свежим могильным холмом, а старуха-мать стояла на коленях и опускала голову на глину могилы. Кругом пели птицы, и солнышко, прорываясь через ветви деревьев, играло на траве бликами... По аллеям бродили редкие прогуливающиеся посетители; они останавливались у некоторых памятников и читали надписи; завидев Илью Гаврилыча, они сейчас же сворачивали в сторону, желая миновать неприятное зрелище...