Чужестранцы

Чириков Евгений Николаевич

– - На Прямой улице, -- робко ответила Софья Ильинична, чувствуя, как застукало ее сердце от испуга.

– - Ага, понимаю... Вот извольте тут правильный курс взять. Где тут восток и где запад?.. Солнце садится у нас за полицейским управлением, а где оное? Тьма кромешная... Я считал, что иду по Узенькому проулку.

– - Нет, по Прямой улице.

– - Мерси! Боку мерси! Шагайте, мадам, левее: тут лужа, а вот здесь два камешка... А я все-таки калошу потерял... Новая... два с четвертаком...

Илья Гаврилович чиркнул спичкой. Красноватый огонек осветил его грязные

ноги, часть лужи, столбушку -- и погас...

– - Анафемы! Позвать сюда градского голову, взять его за бороду и -- подать сюда мою новую калошу -- снова заворчал Илья Гаврилович, а Софья Ильинична побежала дальше.

Вот наконец и знакомый домик о трех окошках с зелеными ставнями. Светится огонек... Софья Ильинична дернула за ручку звонка, где-то звякнул колокольчик, зашумела зашатавшаяся железная проволока звонка, и визгливый голос крикнул:

– - Сейчас!

Потом послышались крепко притопывающие по сеням шаги, крючок соскочил с петли и появилась фигура хозяйки, вся в белом, со свечой в руках.

– - А я уж спать ложусь...

– - Что так рано?

– - Завтра на базар хочу сходить, на Нижний базар... А к вам приходили, -- с некоторою таинственностью сообщила хозяйка.

– - Кто?

– - Вот уж не могу вам сказать... Прикрылась шалью... одним глазком выглядывала, -- каким-то замирающим, сладострастным шепотом отвечала хозяйка.

– - Ну?
– - нетерпеливо вскрикнула Софья Ильинична.

"Практика" -- промелькнуло у нее в голове, и сердце забилось так же сильно, как давеча, при встрече с подвыпившим титулярным советником.

– - Спрашивала, когда вас видеть можно...

– - Ну?

– - Ну, я сказала, что не раньше, как завтра утром, потому что, мол, она в хорошем доме... Да не радуйтесь больно-то! Незавидная!
– - заметила хозяйка, по-своему истолковавши восторг Софьи Ильиничны.

– - Что такое?

– - Незавидная, говорю, прахтика-то... Одета бедненько, скромненько так... Тут много не попадет.

– - Все равно...

– - Все равно да не одно. Разве что секретная... Ну, тогда другой разговор, все-таки можно поздравить...

– - Все равно!
– - с досадою повторила Софья Ильинична, отвертываясь от циничной женщины.

– - А видно, что дело нечисто: прикрылась шалью и голос дрожит... Наблудила, сейчас уже видно... Шила в мешке не утаишь.

– - Ах, Дарья Игнатьевна, какое нам с вами дело? Человек пришел за помощью, стало быть мы должны ему помочь, а копаться в душе этого человека, право, не интересно...

– - Да как это не интересно?
– - не без удивления возразила Дарья Игнатьевна.
– - Да у меня в третьем годе акушерка-то стояла, так весь интерес в этих и был...

– - Я -- не такая. Я этим не занимаюсь... Нельзя ли самоварчик?

– - Самовар шумел, шумел да и перестал уж... Сейчас подогрею...

Как только хозяйка вышла за дверь, Софья Ильинична раскрыла ридикюль, вынула конверт и разорвала его: на стол упала сторублевая бумажка. Софья Ильинична просто остолбенела от удивления; глаза ее остановились неподвижно, руки опустились, и кровь застучала в висках. Странное действие произвела

на Софью Ильиничну эта сторублевая бумажка: это была смесь ощущений страха, радости и стыда. Сторублевой бумажки в ее руках никогда не было. Человеку, который привык жить на гроши, изо дня в день, который тратил на себя не более десяти, двенадцати рублей в месяц, сто рублей должны были показаться таким солидным капиталом, что не трудно было поддаться и радости; с другой стороны, этот громадный капитал испугал Софью Ильиничну: она испытывала нечто общее с вором, который украл кусок хлеба и боится, что ему не дадут его съесть, войдут и отнимут; наконец ей было стыдно перед собой, стыдно за то, что за пять дней работы ей заплатили 100 руб. За что? Разве стоит ее труд таких денег? Немножко похоже на подачку или подарок.

Целый рой мыслей закружился в голове Софьи Ильиничны, и она вдруг почувствовала ужасное утомление, особенно в ногах.

Случилось что-то странное, и приятное, и угнетающее совесть...

Хозяйка принесла самовар. Софья Ильинична прикрыла сторублевую бумажку книгой и села, с трудом переводя дух.

– - Да что с вами, словно на вас воду возили?
– - удивилась Дарья Игнатьевна.

– - Ничего... Устала очень...

В этот момент так сильно задребезжал колокольчик, так сильно запрыгал и застучал о стену, что и хозяйка, и Софья Ильинична вскрикнули от испуга.

– - Ух! Что такое, с нами Мать Пресвятая Владычица!..
– - зашептала Дарья Игнатьевна и побежала в сени отпирать дверь.

Это был Евгений Алексеевич. Он был одет франтовато: в смокинге, с бантом кремового галстуха на шее, в шевровых мягко-ступающих ботинках. От него пахло духами и вином. Роскошная шевелюра Евгения Алексеевича была пышно взбита, на левой руке оставалась перчатка; другую перчатку он бросил вместе с мягкою пуховой шляпою на стол и тогда молча пожал руку Софьи Ильиничны.

– - Прежде всего, моя хорошая Софья Ильинична, простите меня, что немного поздно я заявился...

Евгений Алексеевич взял руку Софьи Ильиничны и заглянул в ее лицо своими добрыми глазами...

– - Ничего, Евгений Алексеевич... Я сама только что вернулась. Сейчас будем пить чай.

– - Извозчика оставите, или отпустить?
– - спросила через дверь недовольным голосом хозяйка.

– - Пусть ждет... Ну-с... А теперь я посижу у вас... И чаю с вами выпью... Скучно мне, Софья Ильинична! Я ведь эгоист, ужасный эгоист!.. Да и все мы в сущности эгоисты...
– - минорным тоном заговорил Евгений Алексеевич...

– - Что это вы, Евгений Алексеевич, точно извинения все просите? Будет вам!

– - Потому что виноват перед вами... Давно я не навешал вас... Все, знаете, мыслями-то витаю в облаках... И теперь пришел с корыстной целью, да...
– - тихо сказал Евгений Алексеевич.

– - Говорите...

– - Я ведь считаю вас, Софья Ильинична, товарищем, хорошим товарищем...

Софье Ильиничне становилось неловко: она не привыкла к таким излияниям и смущалась все больше и больше.

– - Вот что, Софья Ильинична... да... Не скажете ли вы мне что-нибудь про Елену Михайловну?