Чужая беда
Шрифт:
Дуне хотелось плакать, хотя Анжела была вполне хорошенькая и бодренькая даже в таком виде, а она, Дуня, даже в своем кожаном пальто с песцовой оторочкой, была супротив нее курносой и конопатой.
Из
– Уня! Ты где? – услышала она голос отца. – Сейчас же домой.
– Почему Уня? – спросила Анжела.
– Я маленькая не выговаривала «д». Так и осталось.
– Ты пойдешь в нашу школу?
– Нет, кончу восьмой в старой.
– Значит, не увидимся, – сказала Анжела. – Твой папа нас вытравит, он ведь у тебя слово держит, у них здесь запланирована волейбольная площадка. Из Бутова в школу сюда не наездишься.
– Но зато у вас будет нормальное жилье.
– Две комнаты на четверых? С нами еще и прабабушка. Она Ленина видела, – засмеялась Анжела.
– Да? – удивилась Дуня.
– В гробу! – смеялась Анжела. – Она родилась в день его смерти. Смеется, что они по дороге встретились, он туда, она – сюда.
Дуня не понимала причины смеха. Вот ударение на изме – это хохма. Звучит смешно.
– Ладно, – сказала она. – Я пойду.
– Иди. Привет стенам.
Дуня снова ничего не поняла. Стенам чего? Стенам каким?
Ночью ей снилась Анжела. Она вошла в комнату и стала обдирать повисшие обои.
– Вот тебе! Вот тебе! – говорила она, и снова Дуню охватило чувство вины, и она плакала ночью, слушая мышиный писк, одновременно думая, что маме ничего нельзя рассказывать, на самом деле потащит к психиатру.
Утром, провожая ее в школу, бабушка сказала:
– Ты осторожней, детка, с выбором знакомых. Береженого бог бережет. Тут такой случай, когда кошкам могут отлиться мышкины слезы.
– Они так дрались, кошки во дворе.
– Я тебе не про кошек, Уня.
В холле она снова споткнулась о невидимый Нюркин сундук, но заплакала уже в лифте. Испугалась то ли психиатра, то ли невидимых миру своих слез. Одновременно почему-то – и мышкиных.