Чужаки
Шрифт:
— Уф! — облегченно вздохнул Маркин. — И вот, значит, я тут как тут. Нашел. Выполнил задание. Слово кузнеца крепко. Сказано-сделано. А теперь поспать бы не мешал всем, кто осмеливается бороться за свободу своего народа. Глотая душившие его слезы, Саша долго стоял с поникшей головой, потом порывисто запел:
Ви-ихри вражде-е-бные ве-е-ют над на-а-ми, Te-e-мные си-и-лы нас зло-о-бно гнетут, В бой ро-о-ковойПервый подхватил песню Валентин. Затем влился баритон Маркина, а за ним и остальные.
Не была безучастной и Марья. Она с замиранием сердца слушала эту новую, в первый раз услышанную ею песню.
— «Ведь вот, оказывается, какие есть песни», — думала Марья, незаметно для себя покачивая головой в такт поющим. — Запеть бы ее у нас дома. Вот бы было переполоха…
Через минуту песню подхватили в соседних камерах, и она звонкой рекой разлилась по всей тюрьме.
Напрасно метались надзиратели, кричал, размахивая револьвером, начальник тюрьмы. Никто не обращал на них внимания.
Песня росла, ширилась, подымалась с этажа на этаж, зовя на борьбу с угнетателями.
На бой кровавый, святой и правый, Марш, марш вперед, рабочий народ!
Вскоре возбуждение достигло той степени, когда люди неизбежно переходят к каким-то действиям, чаще всего стихийным, но всегда решительным и сильным.
Так случилось и на этот раз. Где-то звякнуло разбитое стекло, послышался треск ломаемого дерева. Это послужило сигналом. Не переставая петь, заключенные в ярости стали уничтожать все, что только можно было уничтожить.
В тринадцатой камере в это время было сравнительно тихо. Там не звенели стекла и не было слышно треска.
Сжав кулаки и стараясь сдержать себя, Ершов говорил своим товарищам по камере:
— В тюрьме начинается восстание. Это серьезное и очень опасное дело. Боюсь, как бы тут не было провокации.
Мы безоружны, а у черносотенцев есть теперь повод расправиться с нами. Давайте обсудим, как нам быть. Может быть, лучше удержать товарищей от такого выступления.
Мне еще не нравится то, что толчком к этому выступлению послужил суд надо мной.
— При чем тут суд? — отозвался Маркин. — Народ до крайности доведен, вот в чем главная загвоздка, а суд это только искорка, но в такой момент и ее достаточно. Дело тут общее, и нам оставаться в стороне никак нельзя. Оружие на первое время может удастся достать у охраны. А дальше нас рабочие города поддержат. Городской голова собака не последняя, но сейчас он ладит взять уговорами. Вот мы и покажем ему, почем сотня гребешков.
На середину камеры шагнул Шапочкин. Поднял руку.
— Товарищи! Долго рассуждать у нас нет времени.
Думаю, что никто из нас не хочет, чтобы нас назвали трусами или предателями, но мы еще больше не хотим, чтобы нас перебили,
За это предложение все подняли руки. Ершов немедленно приступил к делу.
— Поднажмем, — командовал он, и под дружным напором отрывалась одна за другой доска или перекладина. Наконец дело дошло до поперечного бруса.
— Давайте! — снова распорядился Ершов и первым подставил плечо под брус верхних нар. После общего усилия брус вылез из своих гнезд.
— Таранить вот сюда, — приказал Ершов, указывая на край двери около замка. Шапочкин и Маркин с разбега ударили концом бруса. Дверь глухо ахнула, но не поддалась.
Еще несколько ударов, и между косяками и стеной появилась трещина. Все чаще и сильнее сыпались удары, пока дверь, словно изнемогая от непосильного сопротивления, не вывалилась в коридор.
Выскочив из камеры, Ершов отразил взмахом перекладины удар надзирательского тесака. Целившийся в Ершова начальник тюрьмы был отброшен к стене. Пуля задела волосы и со свистом вонзилась в стенку. Разоружив надзирателей и отобрав у них ключи, восставшие открыли все камеры и через несколько минут полностью завладели тюрьмой.
Но выход из тюрьмы был закрыт. Сбежавшийся караул оцепил тюрьму, ощетинился штыками.
Тогда Ершов приказал забаррикадировать коридор. Нары, доски, табуреты, вытаскиваемые из всех камер, вскоре образовали баррикаду.
— Теперь будем воевать, — решительно сказал Ершов.
Среди заключенных многие знали Ершова лично, некоторые слышали о нем от других. Так или иначе все признавали его авторитет и повиновались ему безоговорочно.
На вооружении восставших оказалось шесть тесаков, четыре нагана и три винтовки. Таким образом, можно было считать, что бойцы первой линии были вооружены сносно. Что касается остальных, то они запаслись выбитыми из стен кирпичами, тащили обломки досок и другие предметы, которые можно было пустить в дело.
Попытка прискакавшего отряда жандармерии взять тюрьму приступом встретила решительное сопротивление восставших.
Ершов один из первых отражал нападение. Потеряв несколько человек ранеными, жандармы прекратили атаки. У восставших было восемь раненых и двое убитых.
Прибывший в тюрьму начальник уездного жандармского управления и городской голова предложили осажденным сообщить условия прекращения бунта и выслать для переговоров своего представителя.
Встреча состоялась на лестничной площадке на виду у обеих сторон. Обозленный событиями в тюрьме и неизбежными неприятностями, начальник жандармерии зверем смотрел на вышедшего на площадку Ершова. Он уже считал, что напрасно согласился на уговоры городского головы и начал переговоры с бунтовщиками.