Чужак
Шрифт:
Когда с гор по вечерам стали срываться резкие ветры, которые свистели в ветвях деревьев и щелях неплотных оконных рам, несколько оставшихся женщин совсем встревожились и начали складывать свои платья в чемоданы. Тревожнее всех было Бетти, которая слышала в свисте ветра предвестье долгой одинокой зимы, без людей и света, без радости и движения; и хуже всего — без Гарольда, без которого она больше не представляла себе жизни. Как всегда, в страхе перед одиночеством, к которому она никак не могла привыкнуть, Бетти снова стала говорить с Шолемом о своем переселении в город на зиму вместе с Люси. От разговоров она перешла к спорам, а от споров — к женским горьким слезам. Гарольд теперь часто осматривал свою машину, чистил ее, холил и копался в моторе перед дальней дорогой и постоянно говорил о своем путешествии во Флориду. После лета, проведенного в захолустье, его особенно сильно тянуло в этот веселый край. И он настойчиво уговаривал Бетти, чтобы она поехала с
Беттины жаркие глаза становились вдвое больше и блестели вдвое сильнее от сладостных речей и предсказаний Гарольда. Чем ярче он рисовал перед ней далекую и неизвестную жизнь, тем более серым и тоскливым казалось ей ее собственное захолустье в горах, из которых исчезли все признаки жизни. С каждым днем все больше, как в прежние времена, в ней снова пробуждалось раскаяние в своей девичьей глупости, из-за которой она загубила свою жизнь. Жалея об ушедших годах, которые уже не вернешь, она вцепилась в еще оставшееся у нее сокровище, в последние несколько лет зрелой женской красоты, предшествующие увяданию: она была полна тревоги и счастья, безрассудной легкости и сознания своего падения. Страстно желая совершить рискованный шаг, запретный и отважный, она в то же время боялась этого шага. Она дрожала от сладостного страха, как дрожала во время поездок по горам вместе с Гарольдом, когда они слишком беспечно бросались в опасный крутой поворот, чудом избегая падения в пропасть.
Слишком слабая для столь сильных переживаний, которые давили на ее хрупкие плечи, она находила выход из этой запутанной ситуации в смехе и плаче, но чаще всего — в препирательстве, грызне и ссорах со своим мужем. Она вспоминала старые обиды, забытые мелочи. Конца и края не было ее попрекам, брани и жалости к себе — мученице. Чем больше Шолем отмалчивался в ответ на все ее речи, тем истеричнее она билась в своих тисках. Она перестала заниматься домом, не обращала внимания на кухню, не готовила еду для Шолема и Бена, когда те возвращались домой после многочасовой работы. Она все время ездила в ближайший городок с Гарольдом и Люси, перекусывая сэндвичами в придорожных ресторанах. Как в первый год жизни на ферме, Шолему теперь снова приходилось самому готовить еду для себя и для сына или даже питаться холодными консервами, в основном бурой фасолью. Отец и сын молчали во время этих одиноких трапез. Шолем стыдился и словом упомянуть о том, что происходит в его доме. А Бену и не нужно было об этом говорить, он и так все знал. Из хлева ему было видно и слышно все. Как всегда, ему было жаль отца, к тому же он чувствовал себя оскорбленным тем, что честь его отца топчут ногами. Но вместе с жалостью он чувствовал также презрение к отцу за то, что тот не может отстоять свое мужское право, как подобает мужчине.
И однажды Бен взял власть в свои руки и повел себя по-мужски.
В этот день в хлеву Шолема Мельника произошло великое событие, событие, которое наполнило юного фермера в коротковатом оверолседостоинством, мужской гордостью и отвагой.
На холодном рассвете, когда вершины гор еще были прикрыты небесной холстиной, как зеленоватыми ночными колпаками, и даже первый признак жизни, дым из труб, еще не показался над фермами, в развалюхе чучельника де Лукаса его единственная дочь Опал встала, тихо выскользнула из дома и вместе со своим дворовым псом направилась к ферме Шолема Мельника. Войдя в хлев, она слишком тяжело для своих лет вскарабкалась на сеновал и молча уселась рядом с Беном, лежавшим под попоной, которой укрывают лошадей во время дождя. Хотя она не будила Бена, а только смотрела на него своими нежными черными глазами, юноша почувствовал на себе ее взгляд и проснулся. Открыв глаза, он испуганно и удивленно уставился на девушку рядом с собой, хотя для него не было чем-то необычным увидеть в хлеву дочь де Лукаса, Опал. По вечерам, после целого дня работы на Беттиной кухне, она нередко заходила к нему в хлев и часами просиживала в молчании, лишь играя с кошками и улыбаясь как слабоумная. Со временем она стала засиживаться допоздна, иногда за полночь. Но на этот раз ей не нужно было помогать Бетти по кухне. К тому же она пришла рано утром, а не в тот час, когда девушка приходит к юноше. Нет, не из-за девичьей страсти к парню ушла она на холодном рассвете из отчего дома. Она ушла для того, чтобы исполнить женский долг, тяжкий и неизбежный.
Холодной осенней ночью после долгих месяцев близости
— Пусти прилечь на сено, Бен, — сказала она заспанному юноше, не издав ни стона, но лишь улыбнувшись как слабоумная, — и накрой меня, мне холодно.
Ее глаза, нежные и раскрытые шире обычного, смотрели на него с великой мольбой и смирением, смирением, которое говорило: можешь прогнать меня, бросить меня, можешь даже ударить, но я все равно буду тебя любить, тебя и твоего отпрыска, которого я собираюсь родить.
Сперва Бен испугался того, что должно было произойти. Хоть он и был готов, но все-таки почувствовал страх перед тем, что это в конце концов случилось. В первое мгновение в нем пробудилась мальчишеская мысль: бежать, бежать от этой опасности, чтобы не видеть ее. Но ему тотчас же стало жаль сидевшую рядом девушку, чьи нежные глаза все не переставали улыбаться своей вечной улыбкой. По ее желтоватому лицу разливалась благодать, великая благодать приближающегося счастья. Вот эта-то благодать, которая вдруг мутилась мукой вины и страха, придала Бену сил.
— Тебе больно, Опал? — тихо спросил он, гладя ее нежные желтоватые щеки.
Вместо того чтобы признаться, она лишь погладила его руку и, несмотря на боль, улыбнулась ему своей странной улыбкой. Это проняло Бена. Он почувствовал себя виноватым перед Опал. Эта вина проникла в каждый волосок его поникшей шевелюры, в которой обычно чувствовались упрямство и строптивость. Некоторое время он стоял рядом с Опал и выжидал. Тайна рождения не была чем-то новым для него. С тех пор как он поселился вместе с отцом на ферме, он бывал в хлеву каждый раз, когда телилась одна из коров. Несмотря на свою молодость, он уже знал, как помочь корове при ее первых родах, когда ей приходится туго. Также он знал, как обращаться с новорожденными телятами, как их оживить, если они родились слишком слабыми, как им присолить пуповину и поставить на ножки. Поэтому он не сводил глаз с девушки, лежащей на соломе, глядя с состраданием и любопытством на ее родовые муки. Он не пытался позвать кого-нибудь, боясь выдать их общую тайну. Опал благодарно смотрела на него своими большими глазами и изо всех сил старалась не закричать от боли. Вдруг она стала сбрасывать с себя попону и гнать от себя того, чьей защиты до сих пор искала.
— Уходи! Не смотри! — злилась она.
Сразу же после этого она начала кричать, выпуская криком великую боль, которую больше не могла терпеть.
Этот внезапный крик так потряс Бена, что он в один миг забыл весь свой страх и стыд и бросился к дому, где спала его мать.
— Мам! — позвал он, рванув дверь ее спальни. — Мам, вставай! Быстро вставай!
Сперва Бетти спросонок и с перепугу целую минуту не могла понять, что такое говорит ей Бен и куда он ее зовет. Когда же наконец все поняла, настолько окаменела от своего женского горя и ярости, что не могла сдвинуться с места.
— Пусть убирается в свою развалюху! — закричала она. — Не хочу ее здесь видеть! Не хочу… Не хочу!
Бен взял мать за руку и поднял ее силой.
— Пошли! — приказал он.
В его руке и в его словах была такая неожиданная мощь и решимость, какую Бетти ни разу в жизни не испытывала на себе со стороны мужчины. Она по-женски испугалась этой мужской мощи и властности и молча, покорно, ведомая не отпускающей ее рукой, последовала за сыном. Когда они вошли в хлев, Опал уже утихла. Она держала в руках живое существо, вышедшее из ее тела. Бетти передала его на руки сыну, а сама склонилась над лежанкой, чтобы помочь приходящей в себя роженице. Хотя новорожденное существо в его руках было грязное и походило на уродца, старого и сморщенного, Бен чувствовал неудержимую нежность, воодушевление, гордость и мужество.
— Это мое! — крикнул он матери, как мальчик, вдруг нашедший нечто для него ценное. — Мое!
Ни крупицы растерянности, ни малейшего признака стыда в нем больше не было. Наоборот, гордость, воодушевление и мужество разрастались с каждой минутой все больше. Восторженно глядя на новорожденного, лежащего на руках у его матери, Бен с нежной легкостью перенес, закутав в попону, задремавшую Опал с соломенной лежанки в дом.
Он шагал гордо, высоко подняв голову, не прячась ни от кого: ни от отца, ни от Люси. Как самец птицы, он стоял на страже, готовый защитить свою самку и своего отпрыска не только от любой напасти, но и от любого дурного слова и насмешки. Он чувствовал в руках небывалую силу и был готов помериться ею с целым миром. В его шевелюре, в каждом ее волоске, снова чувствовались строптивость и готовность к драке, как в гребешке боевого петуха.