Чужак
Шрифт:
Рогдай умолк Торир чувствовал в темноте его взгляд, но молчал. Долго молчал. Птица ночная кричала в дубраве, ветер порывами колыхал траву, звезды нависали так низко, что, кажется, тронь — и зазвенят.
— Что молчишь? — не выдержал, наконец, Рогдай, и в голосе его зазвучали гневные интонации. — Сдается мне, хлопче, что ты уже не так рвешься исполнить свою месть и поквитаться с убившими твою родню…
— Молчи! — зашипел Торир зло. — Я Олегу взялся служить. Ему слово давал. И хоть то, что ты предложил, любо мне, но обдумать надо все.
Он чуть отполз от Рогдая, лег, глядя на небо. Итак, Рогдай хочет
— Что с детинцем станешь делать, как возьмёшь?
— Ну не хазарам же отдавать. Прежде всего, рыжего Аскольда на палю. А там. — Не знаешь ты меня, Ясноок Неужто думаешь, я сам решился бы на такое, зная, какого врага в Вещем приобрету?
И он сказал заветное слово перунников. Торир резко сел. Посмотрел на Рогдая, словно не веря. А тот тихо смеялся.
— Ну не такой уж я дурень, чтобы врага в Вещем заиметь. Вот и поспешил связаться с ним через перунников. Злы они больно на братьев-варягов за жестокость их и поругание, вот и взялись помочь. А Олег… Не так он мудр, как о том бают. Ему бы кто помог, а то он думает, что с любым сладит. Но я не таков. Сейчас мы с ним в ладу, но уж если я заполучу Киев, вряд ли поспешу передать его князю-волхву.
Да, Рогдай многое успел. И теперь Ториру надо поспешить в Киев, переговорить с Волдутом. Они еще немного пошептались в шуршащей высокой траве, и варяг задал Рогдаю последний вопрос: что ждет самого Торира, если у них все сладится?
Потом он отполз прочь. У холма с истуканом поднялся, пошел дальше совершать обход. Раздражен был, потому и придирался к дозорным, ругал, что плохо несут службу. Не за валами Киевскими, чай, нечего расслабляться. Потом вернулся к стоянке, где слабо догорал костер, устало дремали свои, опять переставшие быть своими. И горько вдруг сделалось варягу. Хоть вой по-волчьи. Глядел на лица дружинников, на старого Фарлафа, на задремавшего у костра конопатого Мстишу, на посеченное лицо строптивого Дата. Из темноты к костру вернулся с котелком свежей воды Кудряш. Заметив взгляд предводителя, улыбнулся: легкий, кудрявый, приветливый. И вспомнилось Ториру, как обозлился он на парня, когда тот заикнулся насчет Карины. Подумал: а может, они и не свои вовсе? Но не из-за бабы же лаяться? А боевая дружба их свела крепко. И он не даст им погибнуть, оградит от того, что намечалось в Киеве.
— Фарлаф, — окликнул старого воеводу Торир. — Завтра поведешь людей к Каневу. Побудете там до моего приказа. Я же в Киев отбуду. Со мной отправится Мстислав.
Дремавший у костра Мстиша тут же поднял вихрастую голову, заулыбался широко. Но Даг, покручивая, длинный ус, посоветовал:
— Ты бы, Резун, лучше не Мстишу, а Кудряша взял с собой. Пусть парень со своей девкой и с ее родителем разберется.
Торир словно, и не слышал, не спеша, разматывал оплетавшие голени длинные ремни. Но краем глаза видел, как встрепенулся Кудряш, ждет ответа.
«Как же, так я тебя и взял», — с неожиданной злостью подумал Торир. И это раздражение было ему в радость. Так и не ответив, отвернулся. Заставил себя заснуть.
Переправа у Витичева, высокие срубные башни крепости настроили Торира
Однако то ли солнышко Хорос светило слишком ласково в эти первые вересневые [130] дни, то ли и впрямь изменилось что-то в самом Торире, да только даже прежняя ненависть не опаляла душу. И когда вышки Витичева исчезли за дубравами, варяг совсем иным взглядом окинул все.
130
Вересень — сентябрь.
Здесь, у Киева, дышалось особенно вольготно. По сверкающему Днепру плыли ладьи с пестрыми парусами. Дорога то спускалась к реке, то поднималась на возвышенности. С каждого холма открывался новый неожиданный вид. Все утопало в рощах, покрывавших низины и склоны. Виднелись усадьбы с резными коньками, в тени деревьев светлели стены мазанок, крытых шапками соломы. Многочисленные ручьи шумели, стекая с возвышенностей в могучую реку. В их чистых заводях женщины полоскали белье, поднимались по склонам с полными корзинами на плечах. Они лукаво поглядывали на одетых в булат воинов; узнавая своих, не пугались, даже задевали игриво. Были они длиннокосые, в белых рубахах с яркой вышивкой у локтей и у горла.
Шумели колеса водяных мельниц, грузились подводы с мукой, которые тянули большерогие медлительные волы. Паслись на свободе козы и овцы, бродили нагулявшие за лето бока тучные коровы. Пастухи направляли их, хлопая бичами, а порой из рощ долетала легкая мелодия свирели.
Поля были огорожены плетнями, на их шестах часто красовались расписные горшки, сохли яркие рушники. Одни нивы были уже сжаты, на других шла работа. Было приятно смотреть, как ловко двигались с косами сильные мужчины, размашисто валили жнивье. А за ними в ряд шли женщины, вязали снопы и пели. Стояло самое горячее время, но все были веселы. Уход лета и начало осени — хорошая пора. Пора, когда никто не думает о голоде, когда пекут пышные пироги и играют свадьбы.
— До чего же славно тут! — воскликнул ехавший рядом с Ториром Мстиша. Он чувствовал себя после степных дозоров настоящим витязем, ехал подбоченясь, важно вскидывая увенчанную островерхим шлемом голову.
Когда они подъезжали к долине Крещатика, увидели кавалькаду возвращавшихся с лова охотников. Впереди на сером длинно-гривом жеребце скакал князь Аскольд. Был он в алом корзно с золотой застежкой на плече, голову покрывала опушенная мехом парчовая шапочка. В нем уже ничего не осталось от северного варвара, только рыжую бороду Аскольд по скандинавской моде по-прежнему заплетал в две косы, наподобие вил.
Торир и Мстиша придержали коней, давая княжьей охоте проехать, но Аскольд узнал их. Даже не Аскольд, а Олаф, ехавший подле князя. Торир удивился, увидев преданного пса Дира рядом со старшим из князей. Ощутил на себе колючий взгляд единственного глаза ярла. Видел, как тот склонился к князю, указывая на них. Тогда повернул надменную голову и Аскольд, натянул поводья.
— Ты уже вернулся из дозора, Торир-этериот? Что вынудило тебя покинуть службу, когда мой брат не знает покоя, охраняя неспокойные рубежи?