Чужак
Шрифт:
Она криво усмехнулась, чему-то кивая головой. Щелкнула камнем перстня.
— Аскольду выдать меня хочешь?
— Нет. Но милость, принятая от тебя, для меня хуже пытки. — Она словно и не слышала. Все также, чуть кивая, огляделась.
— Выдашь, выдашь, — бормотала княгиня, и ее взгляд блуждал вокруг. Пока не остановился на жаровне, где на решетке все еще лежали орудия пытки. И тогда она заулыбалась. Подошла, стала перебирать их. Наконец выбрала тяжелые щипцы, подняла их словно взвешивая. — Сейчас я размозжу твою голову. Скажу Аскольду, что
Торир презрительно смотрел, как она поудобнее перехватывает за рукоять клещи, как, взяв их обеими руками, отступает, отводя руки для размаха. Но потом его взгляд скользнул куда-то в сторону. Он увидел, как из другого прохода бесшумно появился Олаф, стремглав подскочил, схватив руки княгини.
И тогда она закричала, борясь с ним и рыча, пока он все же не вырвал у нее клещи, почти отшвырнув княгиню в сторону.
Твердохлеба упала у стены. Сперва только задыхалась, но быстро пришла в себя.
— Олаф? Вижу, ты хорошо изучил переходы пещер.
— Неплохо, — кивнул он, все еще поигрывая отнятыми у нее клещами. Потом бросил их на решетку. И при этом улыбнулся. — Что ж, и на этот раз меня не подвело чутье. Я ведь всегда чувствовал, — что зря оставил тебя живой Аскольд. Эх, если бы тогда его викинги побольше позабавились с твоим телом… Грязная тварь! Ну, ничего. Как бы ни любил тебя конунг, думаю, он сумеет вызнать, что ты замышляла против него все эти годы.
Но тут что-то насторожило ярла. Он увидел, что расширенные глаза Твердохлебы глядят уже не на него, а куда-то в сторону. Потом глаза ее забегали, она отвернулась. Олаф глянул на Торира. Но тот не отводил от него взгляда. Правда, даже на его обезображенном лице было нечто… какое-то злое, насмешливое выражение.
И тут Олаф услышал легкий хруст каменной крошки за спиной. Резко оглянулся. Поначалу растерялся, даже сделал знак, предохраняющий от злых сил.
В темном переходе пещеры перед ним стоял высокий мужчина с длинной бородой, в светлой одежде. Что это волхв, можно было догадаться по обилию амулетов у него на груди и на поясе.
— Разрази меня Локи! — воскликнул удивленный ярл. — Ты еще кто такой? — И, сообразив что-то, кинулся в сторону. — Эй!
Он подхватил недавно отброшенные щипцы, занес их над головой. И тут же волхв выставил вперед один из амулетов.
— Перун!
В полумраке пещеры словно блеснула молния, такой яркий свет сверкнул на позолоченном знаке Громовержца — тройной стреле-зигзагице. И Олаф вдруг споткнулся, выронил клещи, шатаясь, сделал еще несколько шагов.
— Мои глаза! — Он схватился обеими руками за пустую глазницу и за здоровый глаз, согнулся в три погибели, оседая на землю. — Мои глаза!
Волхв стоял все так же, выставив вперед руку с амулетом, глаза его были широко открыты.
— Ты ослеп, ярл. Такова воля Перуна!
Он все еще смотрел на корчившегося на земле Олафа. Потом перевел дыхание, опустил руку. И повернулся к Ториру.
— Все, Ясноок. Надо уходить.
Какое-то
Девушка так и кинулась к нему. И лишь подбежав, застыла, задержав поднятые для объятия руки. Смотрела расширившимися от ужаса глазами.
— О боги! Торша мой…
Она подняла к нему лицо. Он же слова не мог вымолвить, просто наслаждался тем, что может видеть ее, что она рядом. О таком он уже не смел и мечтать. И только когда ее глаза наполнились слезами, когда они хлынули у нее по щекам, а руки, дрожащие и слабые, протянулись к нему, все еще не смея коснуться, он все же попробовал улыбнуться.
— Мне тоже жаль, что так вышло.
Она закусила косу, давясь плачем. Оглянулась на своих спутников:
— Что же это, Волдут!.. Что теперь?..
Торир мог бы удивиться тому, как она держится с верховным волхвом, но у него и так голова шла кругом от напряжения.
— Думаю, ты не просто так пришел сюда, Волдут?
Волхв держался спокойно. Вынув нож, оглядывал путы, говоря при этом:
— Мы давно знали, что в тереме князя не все ладно. А когда вести из Новгорода о смерти княгини Милонеги пошли, и вовсе поняли: худо дело. Горух должен был предупредить тебя.
Торир облизнул потрескавшиеся губы. Боль не отступала, странно, что он еще мог что-то соображать. Наверное, потому, что не сводил глаз с прекрасного лица Карины. Это словно придавало сил.
— Горух и предупреждал. Но я не понял. Не о том думал… Расслабился. Но здесь-то вы как очутились?
— Меня Бьоргульф привел, — только и ответил волхв. — А теперь надо торопиться. — Но сначала он повернулся к княгине — Иди. Не было тебя здесь, и нас ты не видела. Поняла? Я свяжусь с тобой, когда понадобишься.
Торир хотел, было сказать, что нельзя ее отпускать, что она может предать кого угодно. Но по тому, как спокойно поднялась и пошла прочь княгиня, каким сонным и покорным было у нее лицо, он понял, что и она находится под действием чар Волдута. Это было видно и потому, как она вдруг нерешительно остановилась, когда появился еще один, кто был вхож в эту подземную пещеру, — палач Мусок. Княгиня стояла перед ним, как будто спала, а кат растерянно оглядывался, похоже, еще ничего не понимая. Но удивлен был, даже замычал что-то.
— Спи, — приказал ему Волдут. — Ты пришел и заснул. Спать будешь крепко, два дня. И ничего не запомнишь из того, что видел.
Мусок тут же лег на землю, свернулся калачиком, даже руки положил под щеку. На его лице появилась довольная гримаса.
Торир вдруг заметил, что смеется. Правда, еще стонет и всхлипывает от боли. Потом заплакал, глупо, по-мальчишески. Это были и слезы муки, и слезы облегчения.
Почти рядом извивался на земле Олаф. Стонал:
— Гады ползучие! Чародей проклятый! Мои глаза! Что сделали с моими глазами…