Чуточка
Шрифт:
Он еще раз посмотрел в окно, потеребил каланхоэ, и быстро удалился. А что разминать? А откуда может оказаться вода на балконе? Ну, конечно же, из труб, по которым она и бежит. Не надо институты заканчивать, чтобы понять эту истину.
Сел я за стол, и снова стал размышлять. Почему? Почему я не могу взять и рассказать, что это я взял ведро воды и вышел с ним на балкон. А потом вылил эту воду на себя. А что здесь такого? Миллионы людей во всем мире льют воду на себя, и никто этого не стыдиться. Я же один раз всего вылил и не могу
Как будто я унизил кого-то, оскорбил, не пустил в трамвай. Да даже если эта вода из моего ведра попала на балкон к Запетраевым, что может быть и не очень приятно, но ведь это не так уж и страшно. Ко всем что-нибудь да попадает, то сапог прилетит, то трусы. И не надо бояться!
Ко мне от Дибирдеевых рейтузы Зинины прилетают и наволочки вместе с подушками, и ничего страшного. Я же прихожу к ним и отдаю. Мы же люди, в конце-то концов, и живем на земле, на которой дуют ветра, это тоже надо учитывать.
А что думаю, если мне пойти сейчас к Запетраевым и рассказать всё? Тут вдруг слышу звонок в дверь. Открываю, а это управдом наш стоит.
– Валерий Иванович, – говорит он, – вы были правы, это вода из труб попала на балкон к Запетраевым.
– Не может быть, – удивляюсь я.
– Да, – продолжает он в большом волнении, – мы вместе с сантехниками только что в этом убедились, а что вы хотели, первый этаж!
– А я подумал, что это я, – говорю я.
– Ой, – замахал руками управдом, – да как же бы вы, если вы даже без балкона?
– А я с балконом! – радостно говорю я.
– Да откуда? – не верит управдом. – Не забудьте про наше собрание в четверг в семь часов вечера, будем говорить о поведении товарища Заболотько. Он опять ставит свои жигули перед всеми. Я не понимаю, есть ведь гараж, – он с грустью посмотрел на меня. – Так что приходите, скажите свое мнение, Валерий Иванович.
– Да я сам на себя эту воду вылил, – говорю я, – хотел проверить смогу или нет. И ведь смог! – я рассмеялся. – Смог! А знаете, как страшно было! Вода холодная, пол холодный, я весь сжался, не могу, глаза зажмурил и все-таки вылил прямо на голову…
– Валерий Иванович, – качает головой управдом, – вы бы не увлекались…
– Да я раз всего, – говорю я, – решил попробовать и мне не стыдно, – я посмотрел ему в глаза. – Мне нисколько не стыдно…
– Как же так? – удивляется управдом, оглядывая меня с ног до головы.– Всем стыдно, а вам значит, нет?
– Мне нет, – говорю я, – а почему я должен стыдиться? Я же ничего такого не сделал, – а у меня чуть ли не слезы! – И пусть вода ушла к Запетраевым, ко мне же тоже рейтузы Зинины прилетают, и трусы. И ничего страшного!
– Надо разобраться, – задумчиво говорит управдом, – все может быть, все может быть… Вы вот что, Валерий, вы приходите в четверг, надо что-то решать с товарищем Заболотько.
Ушел управдом, а мне как-то грустно стало. Я же не в космос хочу лететь, не земли какие-то
Никому не завидовать, со всеми делиться, никого не обманывать.…
Раньше
Мне, как и всякому мужчине нужна женщина. Но где ее взять? Я и по сторонам смотрю и в газеты заглядываю, и в бухгалтерию. Мне непонятно. Разве это то, о чем мечтал поэт? О чем писал прозаик? О чем спорили у трапа моряки?
Я не пойму, куда девалась красота. Где покатые плечи, где родинки? Есть бородавки на носу, и плечи как у грузчиков. Да я как будто в овощной пришел! Ни румянец не заалеет, ничего. Да потому что не стыдно!
Раньше-то женщины стыдились, чуть, что сразу глаза опускали, платок теребили. Косу. А эти смотрят, в сумки заглядывают, думают, у меня там бутылка. Так, а им лишь бы выпить, а потом танцевать! Никакого приличия. Это раньше женщина выпила и на руках уснула, а сейчас с колбасой во рту надо прыгать, волосами трясти.
А на утро смеяться, хохотать, как же весело вчера было. С лестницы все летели, как ноги не сломали. Нет, всё же женщина другою была. И ела гораздо меньше. И медленнее. Могла, конечно, и соус на себя пролить, и высморкаться два раза, и пирогом подавиться, но как-то красиво.
Да облилась бы с ног до головы, бокалы разбила, скатерть порвала, всем бы только хорошо от этого было. Тут же смотрю, женщины едят, да так, что и у меня аппетит появляется. Я вроде и не хочу уже, а все равно сижу, ем! А они рты компотом полощут, из зубов мясо вытаскивают, вытащить не могут.
Салфетками лица вытирают, так, а в жиру всё и пот еще льется. Да я посмотрел на них, думаю, а нужна ли мне женщина? Это раньше они за роялем сидели, гаммы разучивали, да с учителем французского через забор перелазили. А сейчас? Перчатки наденут резиновые и ходят.
То унитаз прочистят, то раковину. И даже мысли не возникнет сесть, натюрморт написать, яблоки в вазе, например, или рыбак на озере. Это раньше они писали, и во всём прекрасное видели, а сейчас разве видят? Волосами завешаются, и бегут все на красный свет.
Так, а быстрей надо, а то все тазы же раскупят, в чем стирать? Да хоть бы на минуту остановились, прислушались, как птицы поют, как ручей журчит. Не хотят! В руках по две сумки, маргарин, масло. Что стоять? И пока муж на работе надо кровать переставить, и босоножки новые в шкаф запрятать и песка принести с цементом, дырку в стене замазать. И в кастрюлю все поскидать, а пусть варится.
Да разве женщины так раньше поступали? Да они в саду сидели с запиской в руке, думали от кого? По сторонам оглядывались, веером прикрывались. А сейчас мы не пишем, а что писать? Как они в столовой едят, и потом зубы полощут?