Чукотка
Шрифт:
Календаря - в нашем смысле - у чукчей не было. Нужно было придумать, как отметить день, в который надо собраться на съезд в Уэлене. Впервые чукчи узнали, что один месяц содержит тридцать дней, а другой - тридцать один. О самом маленьком - феврале - пока не было речи, чтобы не внести путаницы во времяисчисление.
Чтобы не пропустить съезд, делегаты нарезали на палке зарубки. Когда набиралось тридцать зарубок, они брали другую палку, и когда было девять палок и на десятой двадцать зарубок - делегат знал, что в этот день начнется "праздник говоренья".
С вечера они готовили алыки*, моржовое мясо и наутро выезжали за сотни километров - в Уэлен.
[Алык - собачья упряжь.]
Ничто не могло послужить препятствием: ни расстояние, ни пурга, ни отсутствие в иных местах корма для собак. Впервые в истории этого народа собаки везли своих хозяев по такому важному делу: обсуждать и самим строить жизнь. Делегаты приехали на съезд все как один.
Долго и охотно рассказывал Матлю о первом съезде Советов, положившем начало новой, советской жизни на Чукотской земле.
– Вот о моржовой охоте тогда и был вопрос. Съезд решил обзавестись моторными вельботами, - закончил Матлю свой рассказ.
От Матлю мы узнали, что на побережье организована сеть пушных факторий АКО*: в Чаунской губе, на мысе Северном*, в бухте Провидения, на мысе Сердце-Камень, в бухте Преображения, в заливе Креста; строится новая фактория на культбазе в заливе Лаврентия.
[АКО - Акционерное камчатское общество.]
[Мыс Северный - ныне мыс Шмидта.]
Пушные фактории - это полярные государственные магазины, куда пароход привозит товары и продукты только один раз в год. Однако в факториях можно достать все, начиная от дагестанских консервированных фруктов и кончая рульмотором. Государственные магазины вытеснили скупщиков-спекулянтов.
– Другая стала жизнь у нас. Все равно - ночь кончилась и начался день. Теперь перестали обманывать охотников. Советская власть запретила, категорически сказал Матлю, как человек, имеющий прямое отношение к этой власти.
В разговоре мы не заметили, как миновали отвесные скалы. Вдали под склоном горы показалось чукотское стойбище. Вельбот шел уже вдоль пологого берега. На пути стали попадаться льдины, и эскимосы решили повернуть обратно.
Высадившись на берег, мы распрощались с ними и направились дальше пешком.
Прошли шагов триста, как вдруг услышали крик:
– Э-гей! Э-гей!
Размахивая торбазами, нас догонял молодой эскимос.
Парень подбежал, запыхавшись. Подавая нашей учительнице торбаза и показывая на ее европейскую обувь, он сказал:
– Наши женщины на вельботе... Пешком ты плохо!
Действительно, по морской гальке очень тяжело ходить в нашей обуви, и эскимосские женщины решили помочь учительнице. Одна эскимоска сняла с себя торбаза и послала ей.
Таня до крайности растрогалась таким неожиданным вниманием со стороны эскимоски. Она села на гальку и, быстро сняв свои ботинки, вручила их эскимосу.
– А эти отдай ей.
Вскоре мы подошли к стойбищу. Здесь стояли три шатрообразные яранги, затерянные
– Совсем иной мир, - думает вслух наша Таня.
– Окраина мира.
Она идет по берегу моря; легкий ветерок шевелит ее вьющиеся каштановые волосы; карие глаза задумчиво смотрят на совершенно необычную для нее северную природу; за спиной рюкзак, в руках - синий берет. Что думает эта девушка, глядя на голую и, кажется ей, безжизненную землю? Неприглядная картина. Но Таня храбрится и бодрой поступью шагает в новой обуви, придуманной в этой стране.
Из стойбища донеслись крики:
– Таньгыт, таньгыт пыкиргыт!*
[Белолицые, белолицые пришли!]
Неприветливо встретила нас стая псов.
– Сколько собак!
– восторженно вскрикнула Таня.
Здесь, на стыке моря с тундрой, живут охотники на морского зверя и пушистого песца.
Все жители выбежали из своих жилищ.
По-русски никто не говорит, и разговор вести приходится мне.
Наступают сумерки. Тянет легкий норд, становится холодно. Мы разбили на берегу моря свою палатку, накачали примус и, сидя на корточках, ждем горячего чая. Всем не столько хочется пить, сколько обогреться.
Я предлагаю пойти к чукчам в ярангу, но товарищи мнутся: их пугает грязь, духота и запах тюленьего жира.
За свои прежние зимовки я свыкся с чукотским бытом и теперь стараюсь воздействовать на товарищей. В качестве аргумента привожу, что в таких ярангах останавливался даже сам Амундсен.
– Когда же он приезжал сюда?
– спросила Таня.
– Когда на своей шкуне [так в книге] "Мод" с дрейфом хотел достичь Северного полюса. В те годы, когда "Мод" вмерзала в лед недалеко от берега, Амундсен путешествовал на собаках по чукотским стойбищам. Любопытно, что он возил с собой на нарте даже баню.
– Что же это за баня, которую можно возить на чукотской нарте? удивленно спросил скептически настроенный Володя.
– Баня эта особой конструкции. Она весила не более шести килограммов и состояла из жердей и парусины. Этот разборный парусиновый ящик около задней стенки имел скамейку с отверстием для кастрюли. Под кастрюлю ставился примус, вода закипала, скоплялся пар, и в ящике получалась парильня. Баню Амундсен устанавливал в сенцах яранги. Вымывшись в тазике, он перебегал в теплый полог.
– Стоит мыться в бане, чтобы сейчас же лезть в грязный полог! неодобрительно отнесясь к затее Амундсена, сказал опять Володя.
– Ну что же? Последуем примеру Амундсена? Пошли в ярангу?
– Нет, мы как-нибудь переночуем в палатке!
– Конечно, в палатках здесь ночуют иногда и зимой, в пургу. Но ведь это при наличии теплой одежды, меховых кукулей*, а ведь у нас нет ничего.
[Кукуль - спальный меховой мешок.]
– Не уговаривай, отказываемся.
Вслед за мной, вероятно из любопытства, Владимир подошел к яранге. Он сморщил нос и повернул обратно.