Чукотка
Шрифт:
За пароходом они гонятся врассыпную, не отставая друг от друга. Все они видят и знают, что "Ангарстрой" скоро бросит якорь. Подкатить первому к пароходу и крикнуть слова приветствия - это кое-что значит! И вдруг один вельбот, словно подстреленная утка из пролетавшей стаи, остановился.
Издали я вижу, как на отставшем вельботе около мотора стоит несколько человек, и девушка в пальто, взмахивая руками, колотит моториста. Проявление такой ярости заставляет меня предполагать, что это не иначе, как сама Тает-Хема.
На борту парохода уже
– Вы не человек, а изверг! Это не по-товарищески! Не взять меня на шкуну!
Николай Павлович с возбуждением щелкает "лейкой".
Вельботы подошли к борту парохода.
– Таня-кай! Таня-кай!
– закричало сразу несколько человек.
Татьяна Николаевна, свесившись через фальшборт, машет руками, лицо ее сияет, будто она возвратилась действительно на родину после давней разлуки, и тоже кричит, называя по имени то одного, то другого ученика. Все внимание ее привлечено ребятами, и она быстро переводит взгляд с вельбота на вельбот, разыскивая знакомые лица. Чукчи машут руками. Одни приветствуют Татьяну Николаевну, другие - пароход.
Учительница и не заметила, что на втором вельботе сидел старик. Он безмолвно поглядывал вверх, на палубу, и на его строгом лице улыбались только глаза. Это был Тнаыргын.
Когда нахлынувшие страсти немного успокоились, Тнаыргын крикнул:
– Здравствуй, Таня-кай!
Татьяна Николаевна встретилась с ним взглядом и закричала:
– Тнаыргын!
Она заговорила с ним по-чукотски.
– О, сколько у вас здесь друзей!
– сказал штурман.
– Таня-кай, трубка варкын?*
[Трубка есть?]
– Варкын, варкын, Тнаыргын. Вот она!
– И Татьяна Николаевна вытащила из кармана такую трубку, какой мог бы позавидовать самый изысканный курильщик.
Старик опешил. Глаза его быстро-быстро заморгали. С усилием он встал и сквозь cлабый смешок заплакал. Трубка - это лучший подарок. У старика кружилась от радости голова. Но еще иные мысли овладели стариком: вот он какой, старик Тнаыргын! Оказывается, о нем помнили еще там, на Большой неведомой земле. Ведь нельзя же не вспомнить о человеке, которому покупаешь трубку? Вот что растрогало старика Тнаыргына.
С парохода спускали трап.
– Теперь я понимаю, Татьяна Николаевна, ваше настроение, - сказал Николай Павлович.
Татьяна Николаевна быстро сбежала в вельбот, где сидел старик Тнаыргын. Вскоре пассажиры, не дожидаясь спуска катера, попрыгали в чукотские вельботы, и вся легкая флотилия тронулась к берегу культбазы.
В тот момент, как учительница сошла на берег, подошел отставший вельбот. Еще издали я заметил сидевшую в нем Тает-Хему. Судя по тому, что она сидела не на носу вельбота, можно было заключить, что у Тает-Хемы явно испорчено настроение. Когда вельбот ударился о берег, Тает-Хема даже не выбежала первой. Медленно сошла она за другими и как будто не проявила никакой радости по случаю прибытия любимой учительницы.
Тает-Хема
– Что же, Тает-Хема, ты отстала от других?
– спросил я.
– Вон тот балда выехал с отработанными свечами в моторе!
– вспыхнула она, показывая в сторону своего вельбота.
Казалось, я напрасно потревожил ее. Со злости в ее больших глазах появились слезы. Вдруг она обхватила учительницу.
– Пойдем, пойдем, Тать-яна Ни-ко-ля-евна [так], - подчеркнуто произнесла она впервые полное имя Тани. Они направились к школе.
ЖЕЛЕЗНОРОГИЙ ОЛЕНЬ
Весь берег завален грузами. Ящики, кипы мануфактуры, мука, оружие, табачные изделия и другие товары - все поступало сюда один раз в год и сразу на весь год.
Товаров было выгружено уже много, но катера с кунгасами все подвозили и подвозили их. Казалось удивительным, как много вмещал в свои трюмы пароход.
Завхоз больницы Чими носится по берегу как угорелый. Он подбегает то к одному ящику, то к другому, тщательно осматривает их и чуть ли не обнюхивает. Чими ощупывает даже кипы с мануфактурой, но сейчас же, с выражением страдания на лице, шарахается к другим поступающим грузам. Чими ищет заказанный им велосипед.
И в этом тягостном искании велосипеда было нечто сходное с поведением нашей чадолюбивой Розы, когда она недосчитывалась щенка в своем закутке.
Не выдержав испытания, Чими бросился в лодочку и, отчалив от берега, быстро, как ветряк на станции, заработал веслами. Он поехал на пароход. Но толком ему никто там не объяснил: есть велосипед или нет.
Вероятно, он и спрашивал не у того, у кого следовало спросить. Он вернулся на берег и устало сказал:
– Обманул! И аванс ведь взял этот заведующий факторией...
Но все же Чими решил не уходить, с берега до тех пор, пока не будет выгружен последний ящик. В этот день Чими не чувствовал даже голода. Он до вечера простоял на берегу.
Доктор входил в его положение и, хотя завхоз был очень нужен ему, старался обойтись без него.
Лишь к вечеру зоркие глаза Чими увидели, что в спускавшемся стропе был совсем необычный ящик. Чими сидел на гальке и вдруг порывисто, словно кто его подбросил, вскочил.
"Может быть, это ружья? Нет. Ружья возят в других ящиках. В узких", размышлял он.
"Что же катер не тащит кунгас сюда? Мотор испортился, что ли?"
Но в кунгас вновь спустился строп.
"Не с ума ли сошли пароходные люди - сколько грузят в один кунгас! Под такой тяжестью он может и затонуть".
Это было томительное ожидание.
Наконец катер с кунгасом тронулся к берегу. Еще издали Чими выследил, где лежит этот ящик.
Кунгас подошел. Какой-то здоровенный русский матрос небрежно схватил этот ящик, задел им за борт кунгаса, взвалил на плечо и понес.