Чукотка

Семушкин Тихон Захарович

– Не надо было привозить его сюда, дома лучше.

И тогда я сказал детям:

– Когда человек падает с маленького обрыва, то он только немного ушибается. Но если человек упадет с большого обрыва - он разбивается насмерть. У Рультуге-первого была очень сильная болезнь. Он долго болел. Если бы доктор начал его лечить сразу, когда болезнь была маленькая, то он был бы жив. Но его не пускали в больницу. И когда болезнь развилась и он уже был наполовину мертвый, его привезли. Доктор тогда же сказал, что его трудно

вылечить.

Дети слушали равнодушно. И только Таграй сказал:

– Да, это правда. Я видел, как он почти мертвым был принесен с нарты в больницу. Маленькую болезнь, наверно, лечить легче. А ты зачем говоришь, что доктор его зарезал?
– обратился Таграй к мальчику, который осмелился так сказать.
– Ты разве не знаешь, сколько людей доктор уже спас от смерти?

– Мне жалко брата, - ответил Рультуге-второй.

Таграй опять вступил в разговор. Он говорил быстро, отрывисто, все дети обернулись в его сторону. Они хотели понять, почему Рультуге-первый умер.

В ночь, когда он умер, Пакайка был у себя дома. Всю ночь он не спал. Едва забрезжил рассвет, он примчался на культбазу. Он бросил собак и побежал в палату.

В палате сына уже не было. Предчувствуя беду, Пакайка стоял в коридоре с растерянным видом. К нему подошла его дочь, сиделка Чульхена.

– Умер, - сказала она тихо.

Все мы без слов пошли туда, где лежал труп. Крепкий чукча, стойкий, невозмутимый, закаленный тяжелой полярной жизнью, не выдержал - громко зарыдал.

Чульхена вышла.

За время пребывания на Чукотке я никогда не видел, чтобы чукча-охотник плакал. Страшно было видеть его слезы. Он стоял в стороне и сквозь слезы посматривал на труп сына.

Пакайка подошел к изголовью кровати. Он прилег рядом с сыном и накрыл подушкой свою голову и голову Рультуге. Из-под подушки послышались глухие рыдания. Прошло немало времени, пока он успокоился. Он встал. Мы молчали. Затем, обращаясь ко мне, он сказал, показывая на сына:

– Смотри, какой большой, - и снова зарыдал.

Вошла Чульхена и подала отцу какую-то бумагу.

– Вчера Рультуге попросил у меня бумагу и что-то написал.

Пакайка схватил дрожащими руками клочок бумажки и поднес его мне.

– Скажи скорей! Скорей скажи, что здесь такое?

Он словно почувствовал всю силу этого клочка бумажки. Его мертвый сын говорил с ним при помощи этой бумажки.

Я прочел:

"Один пачка патрон один рубль".

Пакайка смотрел на меня умоляющими глазами. Он, видимо, силился понять смысл этой русской фразы, из которой ему были известны только два слова: "патрон" и "рубль".

Я перевел ее.

Пакайка понял: последние мысли его сына были мыслями охотника. Он истерически зарыдал, бросился к Рультуге, опять обхватил своими сильными руками его голову и замер.

Казалось, он прислушивался: не дышит ли сын? Потом

он поднялся и подошел ко мне.

– Дай мне эту записку. Она моя!

Он тщательно свернул ее в трубочку и спрятал у себя на груди, под кухлянкой.

Мы пошли к доктору. Смерть мальчика сильно его взволновала, - первая смерть в больнице, - и он начал несвязно по-русски выражать отцу соболезнование.

Пакайка ничего не понял из слов доктора, но он заметил, что доктор очень огорчен смертью его сына.

Пакайка взял труп сына, положил его на нарту, и собаки увезли умершего Рультуге-первого с культбазы.

Похоронили его около стойбища, в каменистой горе. На могилу положили бумагу, ручку и карандаш. Бумагу быстро подхватил ветер и отнес ее в бушующий океан, но карандаш и ручка долго лежали, придавленные тяжелым булыжником.

После смерти Рультуге-первого ученики притихли, разговаривали вполголоса, а вечером ходили группами.

Они потребовали, чтобы дежурный учитель спал не у себя, а у них в спальне.

Прошло несколько дней. Ребята постепенно стали забывать тяжелые впечатления, вызванные смертью товарища. Они потихоньку возобновили игры, но игры без шума и криков. Любимыми играми оказались "Путешествие на Северный полюс" и разрезная азбука-лото.

Однажды Таня дала ребятам игру "Путешествие на Северный полюс", а сама ушла за азбукой-лото. Ребята расхватали фишки из игры и нечаянно сломали две из них. Они испугались и спрятали фишки в стол.

Когда учительница возвратилась и спросила, где фишки, ребята ответили:

– Коо!

Учительница стала настойчиво требовать фишки, объясняя, что купить их здесь негде, а пароход еще не скоро будет. Незаметно для самой себя она повысила голос.

Вдруг девочки, а за ними и мальчики с ужасным криком побежали в коридор.

Дети ворвались ко мне, бледные, дрожащие, чем-то испуганные. Не менее бледная и растерянная, вошла Таня. Школьники сторонились ее и что-то шептали.

Когда я спросил их, в чем дело, они боязливо молчали. Я понял, что они не хотят говорить при учительнице.

Оказалось, что учительница забыла, что после чьей-либо смерти надо соблюдать тишину. Нельзя громко разговаривать, так как вызовешь дух умершего.

Ребята долго не могли прийти в себя, а когда стали укладываться спать, то все кровати сдвинули и легли вповалку. Крайним все равно не пришлось спать всю ночь: ведь дух, если проникнет, обязательно схватит крайних.

К утру все успокоились.

РЕЕТ В ВОЗДУХЕ САМОЛЕТ

Зимой 1929 года в Чукотском море зазимовали несколько советских кораблей и одна американская шкуна [так]. Как гигантские утюги, стояли они, скованные полярным льдом. Немедленно была организована правительственная комиссия для оказания помощи людям, находившимся в далеком Чукотском море.