Чукля

Созонова Александра Юрьевна

Чукля слушала бессвязный рассказ с доброй усмешкой. Когда мальчик замолк, заговорила. Правда, не все было понятно Алеше.

– Фома –

он такой, да. Дуб кряжистый! Дубище. Ни ветрам его не согнуть, ни мышам его корни не перегрызть. Лежит, не встает, говоришь, только рявкает? Такие люди и лежа могут горы двигать, и рыком своим в дрожь вгонять поганцев всяких. Крепким дегтем он пахнет и солью морской. Силища.

– Не пахнет он дегтем и солью, – возразил Алеша. – В той палате вообще запах тяжелый, нехороший.

– Дурашка! Я не про тот запах, что каждый почуять может.

– Ты что, специально принюхивалась? Откуда ты это вообще можешь знать?

– Как откуда? Небось, кажинный день

полы в их палате драю. А Фому так вообще сто лет знаю. Принюхиваться мне без надобности. Другая у меня чуйка!

Алеша не поверил: слишком самоуверенно для пожилой нелепой санитарки, которую никто не принимает всерьез. Но все-таки спросил:

– А Кузякин тогда чем пахнет?

– Кузякин? Этот не пахнет, а пованивает: плесенью, гнилью подвальной, кротовьей мочой. Не водись с ним, Лексей, – хорошему не научит. И не лайся.

– Очень нужно мне с ним водиться или лаяться! – фыркнул Алеша. – Это он ко мне цепляется – не я к нему. Это ему не нравится, что я в отдельной палате скучаю, а не мне – что ему весело в общей. А с полированной головой дядька – у него есть запах?

Конец ознакомительного фрагмента.