Чудовы луга
Шрифт:
Горбушка, возница, правивший лекарским фургоном, неопределенно хмыкнул.
— Ты то откуда знаешь?
— Да тут все знают. А когда лорд старостержский тут летом со своими людьми понаехали, разбойники сквозь землю провалились. Ищи свищи их по лесам. А они, ты слушай, по Лисице спустились до Ржи, и там на рудник маренжий напали. И нынче у лорда разбойного стока людей, что Вереть не вмещает, будто горшок с дурной накваской. По фортам да окрестным селам стоят.
— Эва как…
— И грозится разбойный лорд на Тесору идти и огню ее предать. А после — на Катандерану саму! Видать королевскую
— Да ну…
— А то!
Дождь зарядил пуще, хлестко стучал по кожаному пологу фургона, Ласточка даже подумала — не зашнуровать ли полотнище, прикрывающее вход, накрепко.
"Ладно, доделаю штопку, а там уж можно и в темноте прокатиться"
Чавкали колеса, проворачиваясь в раздолбанном пехотой и рыцарями дорожном месиве, поскрипывали ступицы, впереди хриплый голос затянул песню, такую же монотонную, как ливень за прогибающимися стенами повозки. Другие голоса — глуховатые, далекие — подхватили.
Песня тянулась размокшей дорогой, иголка с привычным скрипом втыкалась в льняную ткань. Свет, проникающий внутрь фургона, был серым.
Говорливый проводник на облучке притих, видно притомился чесать языком, сидел, покашливая в кулак. Горбушка бурчал что-то, потом угомонился тоже.
По обеим сторонам дороги тянулись широкие поля, заросшие короткой пожелтелой стерней, за полями пушился темным лес, тяжелое небо налегало сверху.
Ласточка шила, фургон трясся.
В такую погоду только и делать, что вспоминать…
…Та весна походила на осень. Утренние сумерки перетекали в вечерние, днем шел дождь, а к ночи подмораживало. Поеденный туманами снег отступил в канавы и под заборы, обнажая тоскливый городской срам. Чуть позже весна прикроет его травкой, а лето — пылью, но пока Старый Стерж был похож на прокаженного в язвах и отрепьях.
Поздно вечером кто-то затопал на крыльце и загремел кольцом, и Ласточка подумала, глядя на темный ставень, что откроет сторож. Но сторож спал пьяный и не открыл, а к грохоту кольца прибавились невнятные возгласы и удары ногой. Тогда Ласточка взяла свечу и отправилась открывать сама.
— Кого мары принесли?
— Ласточка! — заорали из-за двери. — Отворяй! Получи недожмура, пока дышит.
Васк, угольщик из Бережков, он возил уголь и в гарнизонную больничку. Ласточка отвалила засов. В дверном проеме, на фоне синей мглы, нарисовалась горбатая фигура в обвисшей шляпе.
— Что у тебя?
Васк заслонился от света черной ладонью. Под ногами у него лежал ворох обледенелых тряпок, завернутых в рогожу, которой угольщик накрывал груз в повозке.
— Да вот, валялся в колее… Кажись, придавил я его. Грех такое на душу брать, вот, тебе приволок.
— Чтоб я о твоей душе позаботилась, да, Васк?
— Он, видать, давно там лежал, в колее-то. Льдом схватило. Еле отодрал. Но я пощщупал — еще живой, ага. Не, думаю, надо до лекаря снесть. А то я ж прям наехал на него. Возьми его, Ласточка, голубочка…
— Два мешка угля с тебя. Поверх того, что обычно привозишь. — Васк закивал, и Ласточка посторонилась, прикрывая огонек рукой. — Заноси в дом, раз до порога довез.
Угольщик втащил сверток
— Клади на лавку. Осторожней, черт косорукий, хочешь совсем добить, на дороге и добивал бы… Эй, куд-да? Рано удочки мотать, иди-ка ты на кухню, принеси мне ведро теплой воды. Котлы еще не остыли. Иди, иди, а то сейчас все мыть и драить заставлю, во спасение души.
Васк, ворча, уплелся.
Ласточка посмотрела на пару сизых босых ступней, торчащих из тряпок. Они были грязные, но не так, как грязны ноги бродяги. С васкова подарка явно стащили сапоги, пока он валялся в канаве.
Ласточка аккуратно подвернула рукава, завязала узлом косы, чтобы не мешались, и приготовила сапожный нож, которым лекарь разрезал одежду. Пропитанная угольной пылью рогожа блестела как лаковая и стояла коробом. Ласточка отогнула край — на пол снова посыпались серые льдинки, тут же превратившиеся в грязную воду. Здорово, однако, подморозило, раз мокрая рогожа так заиндевела.
Внутри… ничего неожиданного. Высокие лорды в канавах не валяются. Это, видать, какой-то подмастерье, или прислуга, рубаха на нем хоть и рваная в лоскуты, но на вшивую робу не похожа. Эва какая волосня длинная! Черные сосульки волос начали таять только под пальцами.
Парнишка совсем молоденький. Отрок. Дышит плохо, коротко, поверхностно.
Ласточка повернула ему голову, стирая ладонью грязь. Скула рассажена, губы разбиты, кожа синюшная. Под ноздрями, где смерзлась бурая короста, налилась и скатилась на пальцы алая капля. На ресницах и бровях седой строчкой лежал иней и таять не собирался. Двумя пальцами Ласточка раздвинула мальчишке губы — кровь была и во рту, но зубы, вроде, целы. На затылке, ближе к уху, нащупался обширный желвак, без кровоподтека. Понятно, получив по физиономии, парень приложился головой об стену. Ухо разорвано — сережку, видимо, вырвали. И — точно! — сольки тоже нет. Наверное, на свою беду, парень носил серебряную.
Распоров рубаху, Ласточка бросила ее под лавку — пойдет на ветошь. Тааак, смотрим дальше. На тощих ребрах — пятна синяков, пока еще не расцветшие буйным цветом. Ласточка умело ощупала грудную клеть — два ребра сломано, еще одно, кажется, с трещиной. Если легкие не задеты, не страшно. Судя по отсутствию розовой пены, не задеты. Рука в плече вывернута, левая. Может, даже связки разорваны. Ну, левая — не правая, тоже не страшно. Молодой мальчишка, восстановится рука. Пока в тепле не появились запоздавшие отеки, пока обморок расслабил мышцы, пока парень не чувствует боли — поторопимся.
Подвинув пациента, Ласточка села на лавку, подоткнула юбку, разула правую ногу. Ухватила мальчишку за кисть обеими руками, а босую пятку воткнула ему подмышку, нащупывая головку кости. Надавила как следует, одновременно потянув на себя и поворачивая по оси худую вялую руку. Головка вошла на место, раздался характерный щелчок.
— Ого!
Угольщик Васк поставил на половик дымящееся ведро. Воззрился на голую ласточкину ногу. Ласточка окинула его уничижительным взглядом и спокойно одернула юбку.