Чудовищ нет

Бурносов Юрий Николаевич

– Не обижайся, пожалуйста, – сказала она, сообразив, наверное, что перегнула.

– Да я не обижаюсь, – сказал я. И, что любопытно, в самом деле не обижался.

– К тому же твой прапрадедушка… твой прапрадедушка, судя по тому, что он пишет в дневнике, в свое время охотился на демонов. И в тебе это не могло не отразиться.

– Ты когда успела прочесть?! – поразился я. – Ты же только пролистала, ну, кусочек прочла…

– Я быстро читаю и заметила то, что мне было нужно, – это раз. У тебя Саббаот – это два.

– Прапрадед с вами воевал, а я помогаю? Странно получается.

– Мы

ни с кем не воюем. Мы бежим и прячемся.

– А кто воюет?

– С людьми – многие. С такими, как Пах и его племя, – не знаю. Возможно, кто-то этим занимается, но не мы… А самое обидное, что те из людей, кто в курсе, относятся ко всем одинаково, не делая различий. Вот и твой прапрадедушка, наверное, тоже не думал об этом.

– Может, ему нужно было рассказать?

– К сожалению, не все верят, и это не всегда помогает. Впрочем, я прочту внимательно дневник – возможно, я ошиблась.

– Только чур, честно расскажи, чего он там писал.

– Так точно! – сказала Лорка и улыбнулась.

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ГОД 1880-й

Ужасный сон отяготел над нами,

Ужасный, безобразный сон;

В крови до пят, мы бьемся с мертвецами,

Воскресшими для новых похорон.

Ф. И. Тютчев

1

При утреннем свете проспавшему всего-то пару часов Рязанову стало значительно спокойнее. Он выпил крепкого кофею, облачился в любезно предоставленный штабс-капитаном Шкирятовым охотничий костюм, благо размер у них совпадал, и, сев на мухортого конька со звучным именем Корсар, поскакал к просеке, возле которой и собирались участники охоты на медведя. Ружье Иван Иванович взял из миклашевских, австрийской работы, о двух стволах.

Впрочем, охотою в полном смысле эту странную кампанию назвал бы разве человек несведущий. Ни порскающих егерей-загонщиков, ни псарей в красных кафтанах с галунами, только скучающий Шкирятов да еще один господин с ним – вероятно, Каратыгин, с дворнею. Тут же были знаменитые гончие Каратыгина на смычках, с мужиками-выжлятниками, ухоженные и, насколько понимал в собаках Иван Иванович, отличной породы. Вот вам и «тваренелюбивый» Каратыгин…

– Пора, пора! Рога трубят; Псари в охотничьих уборах Чем свет уж на конях сидят, Борзые прыгают на сворах, —

громко продекламировал штабс-капитан, отбросив в сторону едва надкушенное зеленое яблоко.

– Здравствуйте, господин Шкирятов. Здравствуйте, милостивый государь.

– Господин Каратыгин, Николай Павлович, – поспешил представить собачника штабс-капитан.

«Тваренелюбивый» господин Каратыгин оказался очень низенького роста человек с угрожающе выпяченной вперед черной бородою. Облачен он был в охотничий костюм немецкого манера, диковатого цвета, а на голову надел нелепое кепи, подсмотренное, очевидно, где-то в журнале.

– Верно, это вы из Санкт-Петербурга чиновник? – осведомился он, слезая с коня.

– Именно так.

– Господин

Рязанов изъявил желание участвовать, – сказал штабс-капитан.

Каратыгин пожал плечами:

– По мне так, и на здоровье, только знаю я, каково по лесу ходить… Надолго ли хватит? В отрепьях, в кустах шарить надобно, не променад совершать.

– Не беспокойтесь, господин Каратыгин, – сказал Иван Иванович, – я не стану обузою.

– По мне, как хотите, – буркнул Каратыгин. – Я человек привычный, а вот вы бесперечь умаетесь. Да и верхом умеете ли? В столицах, оно все в ландо.

– Прошу прощения, господин Каратыгин, но я не в первый раз на охоте, – сказал Рязанов. – Верхом также сподобил господь: спаниш-рейтера или особого шлих-цигеля не продемонстрирую, но с коня не упаду, будьте покойны.

Помещик пожал плечами, показывая, что не склонен верить петербургскому чиновнику, и принялся ругаться на мужиков, которые недостаточно ревностно обихаживали гончих. Штабс-капитан доверительно шепнул Ивану Ивановичу:

– Вы внимания на него не обращайте. Я уж успел выслушать о том, какова была раньше армия и какая никудышная противу нее нынешняя. А вы что-то бледны, Иван Иванович… Что так? Дурно спали?

– Да, никак не мог уснуть, – сознался Рязанов. – На свежем воздухе взбодрюсь! Ну, не пора ли ехать? Или ждем кого?

– То-то что ждем, – усмехнулся штабс-капитан. – Господин Армалинский с нами попросился.

– Вот те на! Ему-то зачем?

– Проявил интерес как естествоиспытатель, я не мог отказать. Обещал, что мешать не будет.

– А что же Каратыгин?

– Каратыгин-то? Не поверите, но смолчал. Мне так даже показалось, что он Армалинского малость побаивается.

– Что ж, пусть едет… Так вот он, кстати говоря.

Илья Ильич Армалинский, в клетчатой одежде и с ружьем на плече, в самом деле подъезжал к просеке. В седле он держался как-то боком, но довольно уверенно.

– Утро доброе, – сказал он, приблизившись и глядя на всех сквозь пенсне. – Je vous ai manqu? [22] Вы не поверите, господа, кто со мною сейчас желал на охоту ехать.

– Кто же? – осведомился Шкирятов.

– Арап Моисей! Я, понимаете ли, собираюсь, а он рукою на ружье кажет и себя в грудь пальцем тычет – со мною, дескать, просится. И старательно выговаривает: «Ы! Ы!» Еле угомонился. А вы, господин Рязанов, – обернулся «рамоли» к Ивану Ивановичу, – не обессудьте, Никитка мой, за которым вы посылали, убоялся ехать… Но объяснил мне, где медведя-то видал, со всей возможной точностью объяснил.

22

Вы по мне скучали? (фр.)

– Да там и мои мужики будут, – сообщил Каратыгин. – Антипка да Осип, им Никитка всю экспедицию детально обсказал. Верно, дожидаются уже.

– Я, барин, тута! – отозвался Осип. – При собаках!

– А, верно… и не приметил тебя, черта… Что же, Антипка один пошел?!

– Один, чего ему бояться…

– Вот и хорошо, – сказал Рязанов, несколько разозленный появлением Армалинского. – Если никто более не изъявит желания принять участие в убиении зверя, мы, наверное, можем отправляться.