Чудодей

Штриттматтер Эрвин

Станислаус потерял сознание.

Кто-то подошел к Станислаусу и отпилил ему правую руку. Пила жужжала, как автомобиль. Миа стояла на столе, танцевала и мурлыкала сквозь зубы мелодию танца. Она пела, как автомобильный рожок. Надо ее спасти, думал Станислаус.

Кто-то взял его за плечи и стал трясти.

— Молодой человек! Молодой человек!

Станислаус ногой оттолкнул того, кто тряс его за плечи.

Яркий свет. Станислаус опять закрыл глаза.

Кто-то

наклонился над ним.

— Он не пьян. — И опять звуки автомобильного рожка.

Станислауса подняли.

— Вы сломаете мне руку, с ума вы сошли! — Он пришел в себя: его несли из канавы в машину.

— Он весь в грязи, — произнес мужской голос.

— Это не грязь, это шоколад.

Станислаус попытался опустить руки в карманы пиджака. Правая рука ему не повиновалась.

31

Станислаус изучает жития святых. Он с изумлением узнает об обручении монашки Винеты с богом.

Все, кто лежал в палате, рассказывали историю своей болезни. Станислаус молчал.

— Угодил рукой в тестомешалку?

— Нет.

— Непонятно, как можно сломать руку в мягком тесте?

Станислаус молчал. Мимо его койки, улыбнувшись ему, прошла монашка в такой широкой и длинной юбке, что казалось, по палате движется безногое существо.

— Нет ли чего-нибудь почитать, сестра?

Монашка кивнула. Она принесла ему книги. Благочестивые книги с крестами на переплетах и золотыми надписями на корешках: жития святых католической церкви. Станислаус листал левой рукой и принюхивался, не пахнет ли дикой розой.

Что произошло? Станислаус поссорился с богом, и этот великий владыка морей показал, кто из них сильнейший. Бог сломал руку ему, борцу-человеку. Ну-ка, мол, много ли стоит теперь такой вояка? «Смирение, смирение!» Станислаус словно услышал голос пастора.

Станислаус смотрел на монашек, неслышно сновавших по палате. Ноги у них спрятаны, грех к ним никак не подберется. Станислаус застонал, и вот уже над ним склонился черный ангел в монашеской рясе и широком белом чепце.

— Вам нехорошо?

От избытка чувств не один вздох вырвался из груди Станислауса. Как красиво подплывает к его кровати молодая монашка Винета.

— Поспите немного, господин Бюднер.

Она пощупала ему пульс. Рука у нее была мягкая, как воск, и белая. Неземная рука.

Из пекарни никто не приходил проведать Станислауса. Да и кому прийти? Хозяину, что ли, явиться, чтобы сказать ему несколько ядовитых словечек? Можно ли требовать от хозяина, чтобы его волновала судьба кочующего подмастерья?

Порой Станислаус на несколько часов погружался в жития святых. Он пришел к выводу, что у святых по-разному складывалась жизнь: одни, например, были святыми с детства.

Станислаус подумал, что ему с его талантом чудотворца нужно было, пожалуй, заняться этим делом. Он, может, и добился бы чего-нибудь путного. А что мог сделать для человечества пекарь? Он пичкал человечество досыта хлебом и белыми булочками. А святые пичкали души человеческие возвышенными чувствами. Благодарный мир верующих лежал у их ног и еще долго после их смерти пел им хвалу.

Были и другого рода святые. Они без конца грешили и грешили и довольно ловко это делали, пока на них вдруг не нисходило озарение. Такова, например, увлекательная история святого Конрада. Он был другом и наперсником всех блудниц римского предместья и не совестился брать у своих подруг деньги, заработанные блудом. Но вот на него снизошла божья благодать. Конрад начал ткать ковры во славу божию, красивые ковры для алтарей в самых богатых церквах. Пришли все блудницы, они ткали вместе с Конрадом и с тех пор никогда больше не грешили.

Этот святой был во вкусе Станислауса. Может, и ему сделать свое ремесло благочестивым и выпекать святые дары? Обращенная в праведницу Миа могла бы заниматься упаковкой, и они рассылали бы святые облатки по церквам всего мира.

Мысли хаотически вертелись, носились облаками. Но ведь даже святые и те не обходились без деяний. А загипсованная рука Станислауса покоилась на одеяле, как рухнувшая белая колонна.

На соседней кровати лежал столяр. Ему размозжило ногу. Когда ему казалось, что время тянется слишком медленно, он начинал свистеть. Он знал множество песен и песенок и решил, пока он прикован к постели, научиться свистеть в два голоса. Однако ему никак не удавалось вытягивать губы и справа и слева.

— Человек несовершенное животное, — говорил он, вздыхая. — Любой орган свистит в три-четыре голоса.

— Но ты по крайней мере можешь писать, — утешил его Станислаус.

— Это ты мне говоришь?

— Да.

— А я уж думал, ты такая важная птица, что не желаешь тратить слов на разговоры с низкородной сволочью.

— Пустое, — ответил Станислаус. — А тебе, может, известно, как узнать, живет ли еще человек там, где жил?

— Я так и думал, что ты очень ученый: говоришь все обиняками.

Станислаус молчал до самого вечера. Он занимался житиями святых и радовался, глядя на сестру Винету. А не носит ли она колечко на правой руке? Или ему показалось? Было бы неприятно узнать, что это нежное создание замужем. Он почувствовал ревность к мужу сестры Винеты.

— Я давеча не обидел тебя? — спросил Станислауса столяр, сосед по кровати.

— Не следует помнить зла, — сказал Станислаус, листая жития святых.

— Ты что, верующий?

— В домах верующих я бывал своим человеком.