Чудодей
Шрифт:
Станислаус продирался сквозь тесноту заводских зданий и жилых домов. В воздухе вой и жужжанье, сигнальные звонки шахт, тарахтенье экскаваторов, визг подземных вагонеток.
Вот длинный дом с множеством окон. Соты из камня. Пять подъездов. У ворот — доска с именами и фамилиями. Городские жители боятся, как бы одного не спутали с другим.
Станислаус читал: Коллер, Завадский, Мерла, Пепельман, Зауэр, Веммер, Лейме, Штайль… Штайль? Да, Штайль. Так, кажется, звали парня, которого Эльзбет взяла себе в мужья. Четвертый
— Звонок в порядке, почему вы не позвонили?
Женщина была бледна, и руки у нее были жесткие и худые. По искривленному мизинцу и по тонкой насмешливой улыбке Станислаус узнал свою сестру Эльзбет.
— Безработный? — спросила она.
— Я…
— Мы застрахованы, если вы по этому делу.
— Я ваш брат, — сказал Станислаус.
Женщина подошла ближе. Она разглядывала его, как вещь, которую собираются купить.
— Брат? Какой брат? Боже ты мой!
— Станислаус.
Женщина раскрыла объятия, но тотчас же отшатнулась.
— Станислаус?
— Да.
— Сними башмак!
— Ноги у меня, наверно, грязные.
Станислаус покорно снял ботинок и носок. Насмешливая улыбка играла на губах Эльзбет.
— Сейчас ужасно много проходимцев. В соседнем доме одного мужчину три недели кормили. Он выдал себя за дядю. А был просто безработный, изголодавшийся человек, никакой не дядя. — Эльзбет стала разглядывать ногу Станислауса. — На ноге должно быть родимое пятно с тремя серебристыми волосками. Около косточки. На этой ноге пятна нет. Но у тебя есть еще одна нога.
Станислаусу пришлось снять и второй башмак.
На лестнице послышались мужские шаги. Станислаус застеснялся.
— Это мой муж, — сказала Эльзбет. Она разглядывала левую ногу Станислауса. — Вот оно!
Станислаус сам не знал об этом родимом пятне. Сестра обняла брата.
— Наш Стани!
Ее муж добродушно усмехнулся.
— Ты что, раздеваешь здесь мужчин?
Штайли устроили большой праздник. У них гость, брат жены. Посланец родины. Купили четыре бутылки пива. К ужину отварили лишний килограмм картофеля и детей еще раз причесали. Семилетний племянник называл восемнадцатилетнего Станислауса дядей. Две маленькие девочки, близнецы, прыгали вокруг него — две маленькие Эльзбет.
— Покажи нам твое родимое пятно с тремя серебристыми волосиками, дядя Стани!
— Сейчас дядя вам покажет, только ноги вымоет. Он издалека пришел. А в козьем хлеву все еще живут ласточки, Стани? Артур женился? А у учителя Клюглера дети есть?
Вопросы, как мухи, вились вокруг странствующего пекаря-подмастерья Станислауса.
Три дня он прожил у Штайлей. Дети тянули его то сюда, то туда. Он обязательно должен пойти с ними на шахтерские пруды. Безотрадные пруды — без деревца, без травки. Темная угольная вода маслянисто поблескивала. Дети бросали камешки в ленивую воду. По темному зеркалу расходились круги, разбиваясь о прибрежный щебень.
После обеда Станислаус сидел с сестрой в кухне. Эльзбет шила и латала. Все еще было
— А зазнобушка у тебя уже есть?
Станислаус от смущения почесал ногу.
— Я не болтунья, можешь мне довериться. У меня тоже был дружок, когда мне еще не полагалось и думать о таком.
— Да, да, — сказал Станислаус, не зная с чего начать.
— А она красивая или такая, на которую никто смотреть не хочет?
— Она почти как белая лилия — вот какая она.
— Я так и думала. Хорошо зарабатывает?
— Она образованная и еще — набожная. Она меня целовала. Это я рассказываю только тебе.
— Если учительница, значит, она хорошо зарабатывает. Возьми ее за себя. Случится, останешься без работы, голодать с ней не будешь.
— Нет, нет, это любовь, любовь, и больше ничего. Я и стихотворение написал для нее, много стихотворений, собственно говоря.
Сестра отложила шитье и уперла руки в боки.
— Но стекло-то ты не глотаешь?
Станислауса словно прорвало. Он рассказывал и рассказывал: о гипнозе, о своем неудавшемся распятии. Эльзбет так славно умела удивляться!
— Господь с тобой! — то и дело восклицала она.
Станислаус рассказывал о Марлен. Как он в первый раз ее увидел и чем все кончилось. Он не забыл упомянуть о некоем кривобоком богослове.
— Можешь мне поверить: если я его когда-нибудь встречу, я намну ему бока.
Похоже это на смирение, на покорность господу богу? Кстати сказать, о своем договоре с богом он не поведал сестре.
Эльзбет не старалась охаять бледную пасторскую дочку и тем самым изгнать ее из сердца Станислауса. Она сочувствовала брату.
— Я тоже влюбилась сначала в парня другого сорта. Питал ли он что-нибудь ко мне — в этом я очень сомневаюсь. Слава богу, что я встретила Рейнгольда!
У Станислауса были доказательства, что Марлен кое-что к нему питала.
— Она мне написала из своей тюрьмы.
Но энергичная Эльзбет решила просветить своего младшего братишку.
— Рейнгольд говорит, что все дело в классах.
— Что?
— Люди не всегда подходят друг другу. С моей первой любовью как раз так и было, и у тебя, наверное, то же самое. Каждый человек — это какой-нибудь класс. Рейнгольд все это лучше объяснил бы тебе.
Нет, Станислаус не думал, что в его неудавшейся любви виноваты расы и классы. Пастор и кривобокий дурак-семинарист встали между ним и Марлен. Но, по словам пастора, все разрушил бог, этот невидимый человек, живущий на небесах.
Станислаус видел, что Рейнгольд обходительный человек и обходительный шурин.
— Эльзбет была бы рада и счастлива, если бы ты у нас остался. Место нашлось бы. Я сплю на мешке с тряпьем не хуже, чем на кровати. Но какой тебе толк от этого?
Рейнгольд обошел всех пекарей города, хлопоча о работе для Станислауса. Тщетно. А если так, то, по мнению Рейнгольда, Станислаусу следует еще некоторое время постранствовать, присматривая себе работу. Рейнгольд ударил кулаком по стенке шкафчика.