Чудодей
Шрифт:
— Ты ее по-настоящему изнасиловал или она тоже хотела? — Август видел только белки глаз на закопченном лице Станислауса.
— Она уже умела целоваться или только молилась?
— Я тебе ни слова не отвечу, — сказал Станислаус.
— С такой набожной, наверное, очень скучно. Она, небось, перед каждым поцелуем сначала молится. Вот видишь, побаловался с ней и нажил неприятности.
Станислаус копнул шлак. Тучи пыли прогнали Отто и Августа.
Станислаус принялся за шоколад и персики. Он был черен от угольной пыли, как трубочист. Сладостная грусть сжимала сердце. Не надо было писать письма. Пастор оказался
Станислаус решил стать святым. Втыкать в руку булавку — это для святого чепуха. Он должен показать, что может проделывать над собой нечто куда более серьезное. Станислаус нашел несколько гвоздей и наждачной бумагой натер их до блеска. В книгах Марлен ничего не было сказано насчет того, какими гвоздями были прибиты распятые — ржавыми или нержавыми. Для верности Станислаус решил попробовать все-таки пустить в ход сначала начищенные гвозди. Отто или Август могут завтра или послезавтра ночью распять его на одном из крестов, стоящих на церковном дворе. Станислаус искупит свой грех.
— Господин пастор, перед вашим окном висит распятый! — закричит утром пасторская служанка.
Пастор поспешит в церковный двор. Распятый в его епархии! Придут пасторша и Марлен.
— Бога ради, Марлен, не друг ли Элиаса висит там? А что у него на голове? Терновый венец?
— Да, мама, — скажет Марлен и заплачет, потом опустится на колени и примется целовать ему ноги. (Станислаус тут же вымыл ноги под насосом колонки.)
— Да, мама, да-да, это он, друг Элиаса, — подтвердит Марлен. — Я люблю его и думаю, что ты, конечно, позволишь мне умастить его раны кремом «Нивея».
Отто и Август прибили крестообразно доску к доске. Они не могли дождаться генеральной репетиции; ее собирались устроить вечером. От Станислауса, который, не моргнув глазом, втыкает себе в руки булавки, всего можно ожидать.
Перевалило за полночь, когда Станислаус принялся расталкивать Отто и Августа. Они мычали и ворочались. Неужели ночь уже прошла? Неужели время опять месить тесто? Станислаус произнес пароль: «Распятие!» Тут оба проворно вскочили со своих коек. Станислаус повязал бедра рубашкой, чтобы походить на святого. Терновый венец был изготовлен из веток ежевики, которые он наломал в городском лесу. Августа била дрожь. Пламя свечи отбрасывало на побеленную стену огромную тень мученика Станислауса.
Он был бледен. Все лицо — точно напудрено отборной, так называемой кайзеровской мукой. Он молча показал на молоток и отполированные гвозди. Потом стал у креста из двух досок, раскинул руки и произнес:
— Пожалуйста!
Но тут оказалось, что у Отто и Августа не хватает жестокости, чтобы,
— Хотя бы клещи захватил. А то вдруг ты закричишь, заплачешь, а мы стой, как дураки.
— Даже не пискну.
И все же Отто и Август не могли решиться. Полночный час не способствовал укреплению мальчишеского мужества. Чтобы подбодрить товарищей, Станислаусу пришлось самому проткнуть себе гвоздем мякоть руки. Смотри-ка, он и впрямь не кричит, и кровь не течет. В искусстве самовнушения Станислаус добился немалого успеха! Но оба героических пекаря спасовали. Август испугался скандала и шума. Он увлек за собой и Отто в бездну сомнений.
— Нас могут обвинить в убийстве и предать суду. А потом безвинных приговорят к смертной казни.
Август моргал, глядя на огонек свечи. Отто уставился на гвоздь, проткнувший руку Станислауса, и пришел в такой ужас, что издал какой-то сдавленный горловой звук. Он полез под койку, как делают пугливые люди во время грозы.
О горе, горе! Станислаус стоял, готовый доказать, что он достоин любви пасторской дочери, а люди не хотели принять его жертвы. Некоему господину Иисусу, несомненно, повезло. Он имел дело с людьми, не изменившими своему слову. Разочарованный, вытянул Станислаус гвоздь из руки, потушил свечу и лег спать. Под утро он проснулся. Его сильно знобило, и он надел рубашку. Голову со всех сторон кололо. Оказалось, что он спал в ежевичном венце. Он снял венец и подумал, что мир не представляет ему случая принести жертву на кресте.
21
Станислауса сбывают с рук. Его устами заговорил святой дух поэзии. Пекарский ученик вступает на путь мученичества.
Набожный хозяин Станислауса объявил в союзе пекарей:
— Кто возьмет в учение трудновоспитуемого ученика?
В городе был такой пекарь — он брал всяких учеников. Он обладал свойствами лошадиного барышника, который умеет обуздать любого норовистого или брыкливого коня, а потом выгодно продает его на рынке.
— Какие болячки у твоего калеки-ученика?
— Он до тех пор заглядывается на дочерей самых почетных покупателей, пока дочки не влюбляются в него.
— Я у него отобью охоту заглядываться на дочек.
— Он в союзе с сатаной и обучается черной магии.
— Мы изгоним из него сатану и обучим белой магии — вытряхивать мучные мешки!
Незаметно подошла знойная летняя пора. Уличная пыль лежала на листьях лип и обессиливала эти маленькие зеленые бронхи деревьев. Испарения небольшого городка перемешивались. Только после сильного дождя казалось, как будто поля с их благоуханием ненадолго пришли в город.
Станислаус горевал. Все пошло у него вкривь и вкось. Время, когда он у благочестивого пекаря считался ангелом-хранителем дома, вспоминалось ему, как сказка. Он видел это время в снах. А что толку? Ангел пал, обратился в сатану. Станислаус перебирал в уме прочитанные книги, которые давала ему Марлен. Ни в одной из них не говорилось, что поцелуи девушки или те, которыми осыпаешь ее, прелестную, ведут в пропасть. В книгах шла речь только о блуде. Неужели то, что было между ним и Марлен на берегу лесного ручья, это блуд?