Чудодей
Шрифт:
— Можешь не спешить, он еще не заявился.
Его дочь Эльзбет сидела под кустом дикой сирени. Густав так резко остановился, что во фляге хлюпнул остаток ячменного кофе.
— Кто не заявился?
— Новенький.
— Какой новенький?
— Меня посылали за теткой Шнаппауф. И теперь они вместе с мамой ждут аиста.
Густав припустился еще быстрее. Разве можно положиться на баб? Лена ведь даже не удосужилась записать, в какой день покрывали козу.
Крик и визг. Густав обернулся, стремительно, как флюгер в грозу. За ним спешили все
— Назад, назад в сирень! Придете, когда я посвищу вам.
— А что ты будешь свистеть?
— «Юлий все деньги просадил».
Ворота во двор широко распахнуты, садовая калитка настежь.
«Похоже, что двойня. Господи боже, будь другом, не допусти такого», — подумалось Густаву.
Сваренная картошка для скотины лежала в корыте. А из трубы все валил и валил дым. Там кипятили воду для новорожденного. Густав набрал сырой картошки. Почему бы не использовать огонь и не приготовить заодно корму на завтра? Так, неся перед собой горшок картошки и с рюкзаком за плечами, он вошел в кухню навстречу рождению нового ребенка.
В дверях щелкнул ключ. Из спальни вышла повивальная бабка. Толстая, краснолицая — воплощение здоровья, всеобщая мать.
— Опять прекрасный парень, Густав.
Но для Густава повитуха была сродни могильщику. То, что им в радость, людям горе. Повитуха и могильщик работают рука об руку: она втаскивает людей в этот проклятый мир, он вытаскивает их вон. А все другие обитатели мира сего платят им за это. Густав раздвинул горшки, стоящие на очаге, и даже не взглянул на поставщицу могильщика.
— Отстань от меня, ведьма пеленочная!
Повитуха весело полоскала руки в горячей воде.
— На десять фунтов парень, Густав.
Густав провел щербатым гребнем по своим стриженым волосам.
— Признайся все-таки, тебя кормят бедняки?
Повитуха вытирала руки. Лицо у нее было, как у барышника после выгодной сделки. Все люди благодарят господа, когда тот им дарует здоровых детей.
Руки у Густава дрожали, и пробор, который он прокладывал в куцых прядях волос над самым лбом, получился перекошенным. Лицо повитухи побагровело.
— Нет! — Она порывисто швырнула свои инструменты в сумку.
— Что ж, значит, другие лучше платят, а?
— Не знаю никаких других. Заткнись!
— А я говорю про тех, кто посылает за тобой на втором месяце.
На переносице повитухи набухла яростная складка. Густав от волнения стал расчесывать свою бороденку.
— Признайся, ведь ты вытаскиваешь из бабьих телес, и живых детей и готовых ангелочков в любое время, лишь бы тебе заплатили, даже если им еще не пора на свет.
Повитуха закатала рукава.
— Это еще что значит?
— Где полон карман, там не нужно ума. А вот беднякам нужно быть умными, чтобы
Повитуха схватила Густава. Густав схватил повитуху. Они мяли друг друга, пока у нее на кофте не отлетели все пуговицы. Пухлые груди всеобщей матери, как опара, вывалились из сорочки.
— Меня этим не испугаешь, — закричал Густав и схватил повитуху за упругие бедра. А она, посинев от ярости, вцепилась Густаву в старательно расчесанные волосы. Кряхтя, они безмолвно боролись. С грохотом опрокинулось ведро. Холодная вода плеснула на круглые икры повитухи. Она завизжала.
— Благодари бога, что моя работа не позволяет мне отпускать ногти!
Дверь из спальни внезапно распахнулась. Возле дерущихся появилась Лена, дрожащая, бледная, как полотно. Густав и повитуха разлетелись в разные стороны, как боевые петухи. Растерзанная повитуха вспомнила о своих обязанностях.
— Сейчас же в постель, Лена, ложись сейчас же. А с этим я управлюсь, я его насмерть забью.
Лена не плакала. У нее уже не было слез. Она заломила руки, и искусанные бескровные губы задрожали. Густав успел подхватить ее, когда она падала.
Нахохлившийся муж сидел на постели роженицы.
— Что ж, значит, и правду сказать нельзя?
— Не всегда.
— Вернее, всегда нельзя.
— Чтоб выросла правда, нужно возделать почву.
— А эта премудрость у тебя откуда, жена?
— Из книги.
— В книгах жизнь гладенькая. — Густав поглаживал руку жены. На большом пальце у него была мозоль, твердая, словно костяная. Натерло стеклодувной трубкой на фабрике. — Как же нам теперь быть с крестинами?
Лена закрыла глаза. В ее обескровленном теле звучала музыка, слышная только ей. Густав сидел нахохлившись на полосатом одеяле, неподвижный, как чурбан, и думал. Но молча он не мог думать.
— Крестины, крестины… И зачем только человеку креститься, а? Чтоб другие по этому случаю нажирались? Я вот знал одного — его никакой поп не кропил святой водицей. А в жизни ему доставалось никак не больше лиха, чем нашему брату крещеному. Мы с ним вместе работали на фабрике. Он приехал из Польши или еще откуда-то. Его просто забыли окрестить. А между тем у него был даже особый дар от бога — он жрал стекло. Стоило ему только выпить, и он шутя наедался. На закуску сжует рюмку, а вместо жаркого — пивную кружку. А зеваки любуются и угощают его, ставят и выпивку и закуску. Так он не раз экономил свои денежки.
Лена опомнилась. Она смотрела на мужа, вероятно, так же, как все матери во всем мире смотрят после родов на своих мужей. Он был волшебником, он был тем ветром, который врывается в листву цветущей вишни и прижимает покрытых пыльцою пчел к разверстым цветам. Ветер великих перемен.
Густав продолжал свое:
— Есть ведь целые народы, у которых не крестят. И расходов на крестины у них нет.
Лена попыталась приподняться.
— А мы возьмем богатых крестных!
— Только бы удалось!